лес

метель стучалась в окна. она бросала снежные комья, налипающие на стволы и ветви деревьев. комья росли, ветки склонялись к земле, стряхивали снег, и всё начиналось сначала. в окне поселилась надолго ночь - слепая и тоскливая,как глаза утопленника. свет факелов кровью брызгал на занавески. зимой жизнь замирала в лесу, останавливался рост растений, ручьи и реки скрывались подо льдом. под прозрачным панцирем вяло шевелили жаберными крышками рыбы, ползали пресноводные раки. мёртвая, серая равнина простиралась за границей леса - до самого горизонта. пучки засохшей травы жалко торчали на наветренных склонах холмов и по краям оврагов, там, где ветер свирепо выдувал снег, обнажая замёрзшую землю. весной всё переменится, и прерия оживёт, разворачивая злаковый ковёр. беспощадный ветер сорвал цветные платья с дрожащих деревьев, оставив скелеты протягивать обнажённые ветви к слепым небесам. их отчаяние и мольба об уходящем тепле немым воплем неслась над холмами и долинами. королева сменила платье, цветом похожее на раскрашенный осенью лист клёна, на более скромный белый наряд, опушенный мехом, её волосы, уложенные в блестящий венец вокруг головы, укрыл убор из пёрышек, блестящих, как драгоценные камни. волшебства тары, пригодного для торжества жизни, не хватало чтобы смирить свирепые снежные бураны, но его было достаточно, чтобы холод не слишком свирепствовал в лесу, раскалывая стволы с гулким звуком. ко дням солнцестояния вывешивали яркие гирлянды, алые, золотые, зелёные, гирлянды с колокольчиками, пёстрые ленты, которые дрожали в тёплом воздухе древесных коридоров и трепались на холодном ветру. для детей устраивались праздники с королевскими пирогами, каждый пирог покрывали липкой и сладкой глазурью, разноцветной, голубой, розовой и цвета жёлтой карамели. в пироги запекали крохотные зёрна и маленькие блестящие монетки, и тому, что доставалось в куске пирога - зёрнышко, монетка, уголёк или крошечная куколка, судили, какой будет год, будет тебе сопутствовать удача, смерть или любовь. под прикрытием темноты и усыпанных блёстками масок с узкими прорезями для глаз взрослые предаются разнузданному веселью в проклятую ночь солнцеворота, когда тьма владеет миром столь долго, что кажется, будто солнце не взойдёт никогда. и приветствуют бледные лучи светила с узкой дрожащей полосой рассветной полосой на востоке радостными криками. во времена власти краснокожих охотников в этот день приносились кровавые жертвоприношения, и не всегда на шестиугольном обсидиановом алтаре резали домашний скот или птицу. сейчас в память об этом из прошлогодней соломы сплетали куколку в наряде из лоскутков, и носили её по улицам древесного города, распевая песни с непонятными словами. потом эту куколку усаживали в зале между пирующими, и горе тому, под чьей скамьёй окажутся зёрна, выпавшие из кукольного тела - божество зимнего холода в будущем году непременно заберёт несчастного, требуя свою зимнюю жертву. рекой лилось спиртное - тёмный эль и мёд, золотистые и тяжёлые, как поздний рассвет. под бородатым мхом и лишайниками мужчины завлекают чужих жён, скрываясь под масками. невинный флирт не осуждается, но супружеская неверность жестоко наказывается. правосудие листманов, их женщин, зачастую беспощадно и не имеет объяснения. они могли принять младенца, принесённого болотным ублюдком неизвестно откуда, рождённого неизвестно кем, только потому, что дети не выбирают своей судьбы, они не выбирают места зачатия, и те, кто был рождён в сыром дупле и зачат в блуде на сеновале, и те, кто был рождён в лесу, в деревянном зале, в сердцевине дерева, равны в своих правах. они не выбирают родителей, и поэтому ребёнок, принесённый в плетёной корзинке болотником, который волей генерала стал лесным воином, достоин жалости, любви и заботы так же, как этого достойны их собственные дети. кто же виноват что болотный выходец никудышный родитель, что мать этого ребёнка, вероятно, избавилась от ненужной обузы, вручив орущий свёрток незадачливому папаше. они никогда не скажут ему дурного слова. открыто. они будут тихо осуждать непутёвого отца, жалея сына, сокрушённо вздыхая и гладя мальчика по голове - пока этого не видит сам генерал. или рыжий шиан, которому фея так и не родила ребёнка, который заботится о мальчишке так, как будто это его собственный сын. и горе тому, кто посмеет сказать шиану это в лицо. они точно так же жалели рыжего, как жалели этого младенца, принесённого болотным выходцем, с той лишь разницей, что к этой жалости примешивалась некоторая доля желания. женщинам не слишком верилось в то, что шиан может быть равнодушным к определённого рода утехам. сам шиан знал о тех сплетнях, которые плели женщины на своих кухнях, в залах, склоняясь за ткацкими станками, вышивками и шитьём. посрамлённый в своём мужском достоинстве феей, безутешно рыдающей на руках подруг на утро после их первой ночи, он встречался с огорчённым взглядом ронина. с ним можно было целоваться, можно было обнимать, можно было лежать рядом, чувствуя через ткань самые потаённые места их тел, можно было всё, но нельзя было соединиться. шиан томился от жажды у бьющего источника, но вместо того, чтобы утолить её, он бежал прочь, с охотой отправляясь с отрядом на границу леса и болота. можно было лежать, обвивая друг друга руками, прижимаясь друг к другу всё плотнее и плотнее, пока ронин не обнаруживал, что одежда шиана расстёгнута, и колени не оказывают сопротивления, тогда он отталкивал его от себя. вопросы, серые, жестокие, прозаические, врывались в сумеречный мир страсти. кто обещал никогда не злоупотреблять доверием этого дитяти, подобранного тобой возле мёртвых родителей? кто думает про себя? и если итогом этой ночи станет нечто чудовищное, кто вернёт жизнь шиана в привычную колею? ронин не знал, что ответить самому себе. он разжимал объятия, стараясь не встречаться со спокойным и покорным взглядом шиана. - нам придётся подождать. шиан молчал. - нельзя. он вздыхал. - нельзя. - "пока что нельзя", но губы не могут произнести эти слова. проходила ещё одна ночь. проходили вечера и ночи. занимаясь рукоделием, приглядывая за детьми, женщины не переставали судачить о нелёгкой судьбе генерала и тех, кого он неосторожно приблизил к себе. осторожные, они будут ронять слово здесь, слово там, прибавляя ничего не значащие на первый взгляд фразы, добиваясь своего. эти благочестивые женщины открыто не осуждали ни шиана, ни ронина, ни аодха, они благоразумно помалкивали при лесных воинах, опасались ненужной злобы и гнева. ронин мог сказать им то, что заставляло желать провалиться сквозь землю, улыбаясь краем губ - - насмешливо и злобно одновременно. желтоглазый аодх, не знающий и доли приличия, мог бы сказать больше, нежели ронин, защищая своё чадо. но он был мёртв, и женщины, кичась и превознося своё материнство, жалели малыша. они приманивали его к себе в большом зале, где тот бегал и играл среди воинов, или украдкой совали в маленькую ручку сладости. правда, приманить нода было сложнее, чем своих детей, шумной стайкой носящихся в древесной кроне или на лугу. он был похож на своего отца, но когда обижался, то забивался в угол, и смотрел оттуда, недоуменно и сердито, как волчонок, отбившийся от своей стаи. шиан молчал, спокойно и открыто глядя им в глаза. он казался слишком честным и чистым, чтобы какая-нибудь грязь прилипла к нему, но женщины знали о нём то, что рассказывала фея, и эти рассказы возбуждали интерес, смешанный с недоумением. холодная, явно не предназначенная для семейной жизни жена-фея, подменившая пламя юности глухим эгоизмом, создавала для окружающих иллюзию заботливой супруги в семейном гнёздышке. увы - бездетную и одинокую, покинутую мужем, предпочитавшим общество своего командира. женщины не могли простить ронину того, что тот так открыто увёл аодха с праздника солнцестояния, они не могли простить ему того, как он отвергал их всех - раз за разом, оставаясь всё тем же верным рыцарем своей дамы разбитого сердца, уходящим в закат, совершающим подвиги во имя неё и своей умершей любви, приносящий к ногам своей дамы головы болотных драконов, в надежде, что своими подвигами он завоюет её сердце, и она снизойдёт к нему со своих вершин. сама же королева видела, как он увлекает золотоглазого прочь, в клубящуюся тьму, прочь от кругов света, и она одна знала, что это аодх ведёт ронина прочь, и он следует за ним - со скрытой радостью и желанием, прочь от безупречных лицами и манерами танцующих фрейлин, придворных марионеток в платьях из лепестков. половину сезона он довольствовался только его запахом, но всё равно чувствовал себя чуть ли не избранным. он понимал, что к аодху приближаться следовало медленно. не смотря на его ответный интерес. когда-нибудь он вернётся из своего похода за головами гидры, с неожиданной злобой думает королева, и будет рыдать у хрустального гроба, в котором заснёт его любовь, и этот сон будет мало чем отличаться от смерти. она проклинает ронина и его возлюбленного с яростью отвергнутой женщины, которую покинул преданный почитатель. перед закрытыми глазами в мареве горячего воздуха дрожит и дробится лицо аодха в строгом ореоле тёмных волос. он презрительно усмехается, наблюдая за мучениями королевы, занимая её место в сердце ронина. более доступный, нежели она, живой и тёплый, охотно откликающийся и принимающий его ласку. волосы у него теперь коротко выстрижены на висках, на затылке, и оставшиеся длинные пряди стянуты в пучок. от этого его глаза кажутся раскосыми. у ронина волосы были короткие. летом они выгорали на солнце, зато если аодх хотел, его лица вообще не было видно. невозможно было заглянуть ему в глаза, в то время как от глаз ронина невозможно было скрыться. королеве казалось, что ронин знает о её мучительной ревности и тщательно сдерживаемой неприязни к желтоглазому болотнику. что можно сделать с тем, кто не боится никого, кто не боится никакого наказания, спрашивает королева у самой себя. в тени, тёмной, как омут под обрывом поздней осенью, она видит, как аодх прижимается к ронину - всем телом. мелькает полоска золотистой кожи под задранной рубашкой. она почувствовала, как в груди что-то оборвалось, как оцепенение сдавило окружающий мир в её сердце, и что-то чужое заглушило аромат, напоминающий о полыни и тимьяновом мёде. ронин обхватил плечи чужака, и тянул с его губ долгий поцелуй. пальцы ронина сжались, вдавливаясь в чужую плоть, оставляя тёмные полосы. раскрытая ладонь скользит по впалому животу, спускается ниже. под одежду, к горячей тесноте в паху. тяжёлый слитный вздох. дрожь. в этой откровенной сцене есть притягательность. она столь же отвратительна, сколь прекрасна в своей искренности. при желании она могла бы рассмотреть каждый волосок на телах любовников, пьющих вздохи друг друга в темноте коридора. похоже, они забыли о шумной толпе в зале за его спиной. они её не замечали. новая струна оборвалсь в её сердце, и у неё уже не было сил противостоять сковывающему её оцепенению. пол под её ногами похолодел, и лес стал безжизненный и молчаливый. ей показалось, что с крыльев бабочек в зале исчезло золото и серебро. молча она вернулась в пёстрый круг фрейлин, окруживших её долгим танцем. от стыда и обиды она сжала кулаки, с горечью глядя поверх голов. королева с удовольствием бы воспользовалась появлением аодха, чтобы наказать ронина за его воспитанника, за шиана. у ронина не было возможности ответить ей тем же. так в середине декабря счастье изменило ей, и в сердце королевы поселилась печаль. лесные краски поблекли, очертания горизонта изменились, подёрнулись белой дымкой; дни перестали благоухать полынью, и бесшумно крались мимо неё, а вечерние тёмные тени ложились на сердце, пробуждая самые тяжёлые и горячие воспоминания. ревность отравляла её своей горестной сладостью. ночь бродила за окном, перекликаясь звериными голосами. ухала совой, скулила замёрзшим волчонком, била вороньими крыльями в голых ветвях. скреблась по-мышиному в опавшей листве. она во все небеса оскаливалась огрызком луны из-под низких туч. дым забытой на столе трубки ленивыми кольцами поднимался к приоткрытому окну, дрожал, как щитомордник, свернувшийся перед атакой. ночь подглядывала за двоими в маленькой комнате слепым взглядом, ничего не упуская из виду. в тёмной комнате аодх положил руки к нему на грудь. стал расстёгивать одежду, пряжку за пряжкой, крючок за крючком. медленно и уверенно, как будто он проделывал это каждую ночь. тысячи раз. оба молчали, как будто забыв все слова, которые можно было сказать. он сам не понял, как оказался с ним в постели. если бы он не соблазнял его так откровенно, если бы не было стольких лет воздержания, если бы зверь в его паху не рвался наружу с таким одержимым надрывом, то он бы не позволил ему увлечь себя на покрывало, и оседлать себя, обвив ногами бёдра - гладко и туго, как паразитическое растение ствол дерева; он бы не дал ему того, чего от него так хотел получить шиан, сбегавший из постели жены ночью. он не застонал бы, сжимая в ладонях прямые плечи, не стал бы вбивать себя в бархатистую горячую узость. он не знал, сколько это могло продолжаться, если бы аодх не вцепился зубами в его шею под челюстью, вынуждая двигаться быстрее. держась за его бёдра, ронин вглядывался в запрокинутое лицо, искажённое гримасой боли и удовольствия. в залах внутри исполинского каменного дуба разноцветная толпа плясала в столбах жёлтого и малинового света, они пели весёлые и не совсем приличные песни, встречая рождение нового солнца, которое будет медленно подниматься по небосводу в зимней тьме, постепенно набирая силу. взрослые пили мёд, пиво и эль, проливая пену и капли на пол. захмелевшие мужчины и женщины позволяли себе отпускать скабрезные шуточки и делать намёки, которые в любой другой день показались бы верхом неуважения к собеседнику. зелёные доспехи ночной стражи сверкали в толпе, как надкрылья бронзовок. рыжий шиан, благопристойно занявший место ронина среди стражей на эту ночь, наблюдал за хороводом из-под ресниц. он точно знал, куда и с кем ушёл его командир, не испытывая к аодху ни ревности, ни неприязни. и он убил бы своими руками первого, кто сказал бы хоть слово по этому поводу. он стоял, прислонившись к спиральному древесному натёку с таким видом, как будто хранил эту тайну тысячу лет. и намеревается сохранять её дальше. в тонкой руке шиана дымилась трубка. ненавидимая феей привычка солдат и простонародья делала его немного ближе к наставнику. на его локоть легла маленькая твёрдая ладошка, гладкая и белая, как наст. - ты печален сегодня, - голос был сладкий, как кленовый сироп, и холодный, как февральский ветер. тёмные губы феи сложились в недобрую усмешку. - жалеешь, что ронин ушёл... без тебя? злые слова феи не могли пробиться через его отрешённость. шиан улыбнулся ей, но за кротостью улыбки скрывался оскал. - мысли о том, что творится за закрытыми дверьми чужой спальни доставляет тебе удовольствие, моя леди. при зелёном фосфорическом свете люминисцентых бактерий, бесконтрольно размножившихся на стене, переползших туда с крохотного обломка гнилушки, забытого на подоконнике, ронин рассматривал его гладкое тело, украшенное декоративными шрамами и штрихами татуировок - шея, предплечья, запястья, кисти рук, пальцы - исчерчены линиями, образующими непрерывные спиральные узоры, свивающиеся в бесконечно повторяющийся узор из точек и чёрточек. на кистях и пальцах эти концентрические круги и линии сливались друг с другом, и казалось, что на руки были надеты перчатки. пальцы скользили по этим линиям и точкам. останавливались на запястьях, там, где бился пульс, на шее, на выступающих ключицах. оттолкнув ронина, он уселся ему на живот, проводя кончиками пальцев по его лицу и шее, как будто он был слеп. ронину казалось, что аодх играет с ним, забавляется, как дитя с кусочками обкатанного водой кварца и яшмы, позволяя гладить и исследовать своё тело, как будто он обнаружил животное, о существовании которого до сегодняшнего дня не подозревал. его пальцы, язык и губы казались вездесущими. неожиданно он понял, что аодх ещё ребёнок. не смотря на его острый разум и физическую выносливость. эта мысль оказалась неожиданно горькой. ему непросто было изображать из себя такого же ребёнка, играющего в любовные игры. подчиняться всем выдумкам аодха. ронин подумал, что ему придётся принять любовь на чужих условиях, и ему придёт конец, если он их не примет. аодх смотрел на него, сидя на узкой кровати, на смятых простынях и покрывалах, опираясь на отставленные назад руки, приподняв гладкие колени. он так внимательно наблюдал за ним, что ронин смутился. он не помнил, чтобы чей-нибудь взгляд приводил его в замешательство. ронин не встречал кого бы то ни было, ни мужчину, ни тем более женщину, никого, настолько лишённого стыдливости. в этой любовной игре ему чудилось нечто животное и неестественное, и оставалось утешать себя тем, что их никто не мог увидеть. стоя на локтях и коленях, с утомлённой покорностью прогибая спину, аодх следил, как он толчками вливался в него, медленно и тяжело. в наступившей темноте, стыдливо закрывшей глаза, его зрачки слабо светились, точно у какого-то зверька. художник, написавший картину "грехопадение", понятия не имел о грешниках в спальне на дереве. узкие глаза змея смотрели на переплетённые тела. свернувшись кольцами, он готовился к нападению, протягивая плоды знаний и наслаждения тому, кто отважится послушать его пение. с раздвоенного языка змея, мелькающего в воздухе, сочилась вязкая слюна. он источал ароматы похоти. тайные, сложные запахи феромонов, спермы, пота, скошенной травы, сиреневого дыма и янтарной смолки. змей дышал им в лицо, ухмыляясь сиреневой пастью, глаза аспида заволакивало тёмной плёнкой томления. под пальцами ронина скользит бедро аодха. кожа на внутренней стороне бедра сухая и шершавая из-за засохших потёков спермы. он спит на боку, подсунув под щёку сложенные вместе ладони, прижавшись к нему спиной, зажав между коленями одеяло. порозовевшее от сна лицо кажется очень юным. вызывающий недоумение бронзовый загар в лесу поблек, сбежал с кожи аодха, она стала матовая и светлая, на скулах, на плечах, на лопатках проступили веснушки. его сон, спокойный, крепкий, и сама поза, детская и невинная, естественная для существа, не прожившего и двух десятков лет, не соответствуют тому бесстыдству, с каким он отдавался ронину час назад. художник был в этой спальне, он тайно проник туда, чтобы взять краски для своей картины. золотой, каштановый, рыжеватый и палевый для адама и евы. серый, стальной, блестящий оливково-зелёный, аспидный - для змея, ухмыляющегося, как узкий клинок в ножнах. над ломаной линией вершин аппалачей занимался тусклый рассвет. солнечные лучи были хилые и слабые, они как бы нехотя пробивались сквозь морозную дымку и рваные тучи. лесной народ спал в древесных стволах.