Смешанное ("Лондонград", драбблы)

— Марков не может. К нему Оля приехала… К Тане. — Пусть покоится с миром. — Становись в нападение, Петя. — У меня есть идея получше…

Куликов ухмыляется почти нахально и приближается к команде, лениво щуря глаза. Он то ли прячет взгляд от непривычного палящего солнца, то ли скрывает ото всех бешеную радость в этом самом взгляде. Потому что ощущение свободы окрыляет и опьяняет, но главное — точно не делает его тем, кто вызовет доверие у опального олигарха. А, впрочем… Майкл продолжает щуриться, выходя на поле. Форменные гетры демонстративно спущены до самых бутс – мол, смотрите все, я свободен! — а совсем не по-мексикански бледные ноги вызывают нервную усмешку. Ветер холодит левую щиколотку, словно напоминая, нашептывая, угрожая… И боязливо стихает, стоит раздаться судейскому свистку. Энергия переполняет и рвется наружу. Майкл пытается сдерживать себя и думать о кейсе, который он непременно провалит, если окажется слишком сильным игроком — таким, как его сокомандники, редко нравится конкуренция. Но когда пас удобно приходит в ногу, а на фланге маячит пустая зона, он посылает все к чертям. Плевать, что подумает Чагин. Плевать, что скажет Акимов. Мир Куликова сжимается до простого черно-белого мяча, стука крови в ушах, застывшего на «ленточке» голкипера… И разбивается вдребезги о сетку чужих ворот. А ведь он забил именно левой. Какая ирония. Игра продолжается с центра поля. Майкл дышит хрипло, немного рвано, срывается с места, взрывая бутсами фланг и толкает кого-то плечом. В боку колет с непривычки, но боль уходит, стоит мячу оказаться у него в ногах. Новый рывок, новый пас — и злость застывает в горле, когда чужой подкат прерывает их комбинацию. Услышав вторящий мыслям русский мат, Майкл впервые за полгода успевает улыбнуться по-настоящему, прежде чем срывается в бешеную контратаку. Свобода, оказывается, пахнет ветром, взрытой травой и потом. Солнце по-прежнему слепит нещадно, но Майкл смотрит вокруг широко распахнутыми глазами. В горле скребет при каждом вдохе — то ли от прохладного воздуха, то ли от переполняющего его азарта. Майкл вроде пытается играть технично, но от филигранного финта удовольствия в разы меньше, чем от вскрика соперника, жестко оттесненного плечом. И, кажется, нет никаких пределов, и, кажется, быстрее него только собственный рваный пульс и… Матч заканчивается неожиданно. До кромки поля примерно пятнадцать метров — именно столько есть у Майкла, чтобы привести мысли в порядок и вернуться к кейсу. Катастрофически мало — не успеть унять адреналин в крови, не успокоить беснующееся в ребрах сердце, не убрать из взгляда бешеное ощущение счастья… Майклу ничего не остается, кроме как вновь прищуриться, пряча эмоции в тени ресниц и будто защищаясь от слишком яркого солнца. Он успевает заметить, как Чагин делает то же самое.