Типичная австриячка

      Клаус Вернер обходил свои владения с привычной вальяжностью, время от времени покрикивая на недостаточно, с его точки зрения, расторопных заключённых. Иногда, для убедительности в серьёзности своих намерений держать показатели производительности лагеря на привычно высоком уровне, он подходил вплотную к одному из рабочих, неспешно расстегивал кобуру и задумчиво начинал поглаживать рукоятку наполовину вынутого пистолета. Если заключённый не начинал двигаться как минимум в два раза быстрее, стрелял сначала тому под ноги, а если и это не помогало, то уже в голову.       Комендант лагеря его всегда хвалил за такое рвение к работе, за безукоризненное выполнение служебного долга и за истинно арийскую непроницаемость, о которую как о камень разбивались все мольбы о пощаде. Клаус был образцовым надсмотрщиком.       Но сейчас он остановился как вкопанный, прислушиваясь к едва различимому звуку, доносившемуся с женской части лагеря. Клаус не поверил своим ушам: кто-то осмелился петь. Петь. В лагере. Петь в лагере, где и говорить-то без разрешения было нельзя. По какой-то причине ни одна из надсмотрщиц еще не прекратила это безобразие, и Клаус резко развернулся и направился прямиком к мастерской, где женщины-заключённые перешивали одежду, и откуда и доносилось пение. Может хотя это одна из надсмотрщиц и пела, подумал Клаус. Ведь не осмелились бы арестантки, ну никак не осмелились бы, за такое же сразу расстрел.       Голос был очень красивым, чуть низковатым и с едва различимыми ему одному переливами: Клаус родился и вырос в Вене и южно-австрийский акцент, над которым частенько потешались столичные немцы, он узнал сразу же.       Герти продолжила свое пение несмотря на шиканье и огромные глаза окружавших её женщин. — Ты что! Перестань сейчас же! Они же тебя расстреляют! — За что? — ухмыльнулась девушка. — За пение что-ли? — Конечно! Нельзя!       Но Герти прибыла в лагерь прошлым вечером и порядков местных еще не знала, и потому только повела плечом, откусила нитку и запела еще громче, назло. Раз уж посадили сюда, пусть слушают и не жалуются. Тем более что посадили-то не за что. — Это кто тут оперный театр развёл?!       Работа разом прекратилась, и все, кроме одной, заключённые замерли на своих местах, боясь пошевелиться. Унтерштурмфюрера Вернера и его вальтер хорошо знали во всем лагере. Герти слегка откинулась на стуле, чтобы получше рассмотреть только что вошедшего офицера, и хмыкнула. — Ну я, допустим. А что, нельзя?       Обычно Клаус Вернер осатанел бы от такой наглости, за волосы бы вытащил девку на улицу и пристрелил бы без лишних разговоров, чтобы другим впредь неповадно было. А тут вдруг забыл, что говорить надо. Стоит и смотрит, как идиот, как она сидит себе и ухмыляется. И глаза-то то вон какие, дерзкие-предерзкие. — Вы должны вставать, когда с офицером разговариваете. — Клаус поймал себя на мысли, что почему-то обратился к девчонке на «вы». — Извините, я тут второй день всего.       Поднялась всё-таки, хоть и нехотя. — Пойдёмте на улицу выйдем. — Зачем это?       Издевается она что-ли? Остальные вон уже пялятся тоже, а она еще и руки на груди скрестила. Типичная австриячка. Что бы ни сделать, только бы назло, попытался разозлиться Клаус, но не вышло. Очень уж соскучился он среди этих правильных и таких одинаковых немцев по дому. — Правилам буду вас учить.       Да что же я её все на «вы»-то?! — Ну хорошо.       Какая-то из заключённых зашептала молитву, когда Герти с убийственным спокойствием и гордо поднятой головой прошествовала к выходу. Жалко девочку, да что же сделаешь-то теперь? Упрямая…