Глава 1
8 июня 2016 г., 19:54
Поначалу все казалось охуенным. До того момента, когда пришло осознание, что ты на самом деле тупое никчемное «ничто». Да, именно так. Я – ничто. Однажды переступив дозволенную планку, перейдя лимит собственной силы воли, раз за разом пытаясь казаться таким же крутым как те ребята, что могут выкурить бесчисленное количество косяка и дальше продолжать напевать без ошибок куплеты песни на сцене - ты никогда не сможешь повернуть колесико времени и притвориться, что ничего такого и в помине не было. Ведь я примерный сын, гордость родителей, их опора и надежда в старости. Как можно быть таким? Жизнь примерного пай-мальчика рано или поздно все равно заканчивается. У неё есть свой предел существования. Мой настал в тот момент, когда пора гормонов, похоти и юношеского максимализма – я хочу всё и вся – господствовала в мире уже далеко не невинных, но и не лишенных толики наивности молодых душ.
Все началось, когда я перешел в пубертатный период. В этот отрезок времени люди больше всего ощущают общественное давление и поэтому как можно острее пытаются противодействовать ему. Кто-то просто замыкается в себе, а кто-то, как я, – примыкает к группе бунтарей. Мы не организовываем группы с чаепитием по воскресеньям, не штампуем листовки и не выходим с транспарантами на городские площади. Мы действуем по-другому. Каждый из нас живет поодиночке. Каждый из нас пытается свыкнуться с мыслью, кем он является. Не ищет мягкого способа отшвырнуть правду о себе. Не отрицает себя. Не дает другим ломать и исправлять свою сущность, чтобы результат соответствовал ожиданиям. Нас мало. Почему? Потому что взамен за такую отчаянную борьбу за свободу быть самим собой мы платим цену: разрушаем свою жизнь. И все зависит по большей части от силы воли и удачи, если хотим, чтобы жизнь продолжала освещать нам путь, не подкидывая одновременно разносортного дерьма.
Давление в семье, давление в школе. «Бэкхён, ты должен сделать то, ты должен сделать это. Бэкхён, в будущем ты пойдешь по стопам отца. Бэкхён, твои тесты с прошлого раза с отметки «великолепно» переползли на просто «отлично». Бэкхён, как тебе эта девушка? Думаю, в будущем вы будете просто потрясно смотреться», – меня это заебало. И дело не в том, что я ненавижу своих родителей, нет. Я не виню этих людей, которые ставят свои желания выше моих, требуя, чтобы их сын всему соответствовал и был примером подражания для многих. Просто однажды, как это бывает, я проснулся в кровати, смотря в потолок постельного цвета, и подумал, что так больше не может продолжаться. Предел есть всему. Слишком долго другие решали за меня и просчитывали на многие года вперед моё будущее. Мне не хочется заниматься скучной работой, приходить домой к жене, которую я не желаю, и до конца дней по вечерам и выходным продавливать диван своей задницей перед телевизором. Разрушать свою жизнь посредством быта и нудной работы? Легче субботним утром кинуть в наполненную ванну тостер, не выдергивая шнур из розетки, чем молча и терпеливо ждать конца.
Борьба началась задолго до того утра. Она была внутри. Но таковой её стало возможным назвать только тогда, когда мне снесло окончательно крышу, и я высказал всё родителям, заявляя о своих планах, которых на самом деле не было. После всего, что со мной было, я все равно продолжаю помнить реакцию мамы и папы. Их перекошенные лица, словно у меня в тот момент выросла вторая голова или появился глаз на лбу с размером в яйцо. Мама попросила повторить, что за ерунду я сказал, в надежде, что у меня кратковременное помутнение рассудка, а затем стала плакать. С отцом было сложение. Чтобы убедить их в правдивости слов я сказал правду, как она есть. И продолжил:
- Да, пап, и со свадьбой с той девкой придется малость повременить. Так вышло, что я педик, которого возбуждают только парни, а не текущие женские вагины.
После этого в носу произошла вспышка белой боли, а глаза словили пару причудливых созвездий. Отец сломал мне нос. Каждый раз, смотря на себя в зеркало и видя неправильно сросшийся хрящ, я вспоминаю его взгляд. Меня не пробирает совесть или стыд. Мне, в каком-то роде, делается немного тошно. Стремясь получать всю жизнь только похвалу, радостные улыбки от того, что я идеальный сын, не достающий хлопот и увидеть вдруг блеск разочарования в глазах того, кто считал, что я ни в коем разе не могу оказаться с недостатком – в душе теплилась маленьким комочком обида. Меня не хотели принимать таким, каким я был на самом деле.
С того момента меня хотели поставить на путь истинный, но потом поставили крест, осознав, что никакого толку от этого не будет. Мне всего лишь нужна была поддержка и принятие моего мешка с изъянами. Но им было легче упрекать меня и переключиться на младшего брата, чем признать свои ошибки.
С легкой подачи своих родителей я увяз в дерьме. Доступ к полной свободе без препятствий напрочь исключил тормоза в моей голове, что было катастрофой в моем возрасте.
В год, когда мне исполнилось пятнадцать, я точно определился со своей ориентацией. На удивление, вывод, сделанный после долгого самокопания и бессонных ночей в компании мыслей по типу «Нет, я не педик. Этого просто не может быть» и «О господи, я педик. Этого просто не может быть» - был не таким уж страшным. На следующий год я поведал правду семье. Ещё через год я заканчивал старшую школу. Именно последний год в месте, где можно последний раз ощутить, что ты ещё ребенок, был самым беззаботным и в какой-то степени даже невинным. Конечно, ведь у всех мозги фильтровали широту спектра аморальности. Школьники держались рамок, чтобы не выходить за их пределы. Или же мне просто попалась такая школа, где старались придерживаться определенного образца и правил.
Последние выпускные экзамены я написал на отметку «F», что привело в ужас не только маму, но и всех учителей. Отчасти я не знал материал, потому что прогуливал, отчасти потому, что хотел написать плохо. Бунтарский порыв никто не оценил, и я навредил только себе.
В день, когда пришли результаты, отец подозвал меня к себе и угрюмо смотрел на меня поверх очков, сидя в кресле с полученными результатами.
- Ну и чем ты будешь заниматься в дальнейшем, имея такие отметки? – его скептический голос ожидал услышать очередную ерунду из моих уст и он её получил.
- Я хочу заниматься музыкой.
Только эти слова вырвались на свободу, как тут же повисли, накаляя атмосферу между нами. Лицо отца выражало недовольство и разочарование.
- Ты мог бы поступить в любой вуз, если бы захотел.
- Да, в тот, в который ты бы меня определил.
На том наш разговор закончился. Больше отец не пытался переубедить в чем бы то ни было своего нерадивого сына, и не влезал в мою жизнь. Он игнорировал меня. Победа далась слишком легко, чтобы насладиться ею сполна. Ведь глубоко в душе я надеялся, что борьба за влияние над моей жизнью будет более настойчивой, а в результате мне предоставили, после провальных попыток вернуть на место слетевшую обложку идеальности, право распоряжаться самому своей нитью судьбы. Может, таким образом, они хотели, чтобы я сам набил шишки, зарабатывая опыт, и понял, что они всегда оставались правы. Только цели их действия так и не достигли. Пока я пытался свыкнуться, что теперь сам полноправный владелец своих решений без вмешательства стороннего давления извне, предки поощряли любой выбор моего младшего братца, исподтишка направляя его уже по избранному заранее пути. Избитая тема жизни в моем случае: старший облажался и лишился всех лавр по собственному желанию и, чтобы показать ещё больше как он сглупил, носятся с младшим как с принцессой, заставляя того чувствовать превосходство над братом. И все же он не даст им того, что давал я. У меня все получалось без каких либо усилий или трудностей. В этом плане братишка слегка туповат.
Наблюдая атмосферу в доме и замечая мрачные взгляды отца, я как можно быстрее планировал подать документы в университет Сеула на факультет музыки и уехать. Все шло как нельзя лучше. Несмотря на отметки, документы все же приняли чему я был удивлен. Была ли тому причина вмешательства отца или нет - я не знаю до сих пор. И всё же напротив пунктов в жизненном плане в квадратиках вырисовывались зеленым галочки «сделано». Я в действительности смог уехать из дома, и был этому бесконечно рад. Меня не хотели там видеть. Мое присутствие было как бельмо на глазу. Напоминание, что я разбил яркий витраж их надежды. Лучше бы каждый день на меня орали и указывали на неверные шаги, чем просто приняли мой выбор быть плохим парнем и молча выказывали свои укоры.
<center>***
</center> Студенческая жизнь продлилась не долго. Случилось так, что моим соседом по комнате оказался некто, носящий фамилию О. В первый же день, развалившись на своей кровати, пока я раскладывал вещи, он с интересом за мной наблюдал, после чего выдал фразочку: - Слышь, а ты когда-нибудь пробовал выкурить косяк? Я обернулся к нему с неподдельным удивлением в лице. Мысль начинать учебу с курения травки немного отпугивала, но не душила страхом быть выгнанным. - Нет, не пробовал. - А хотел бы? Ещё раз окинув взглядом соседа, я пришел к выводу, что он относится далеко не к разряду заядлых ботанов и книжных червей. Даже к хорошистам вряд ли. Возможно, он был из тех, для кого удовольствие и веселье стояли на первом месте. Одним из тех, кто водится со свободными людьми, накачанными драйвом, наплевательским отношением на общественность, с теми, кто берет от каждого дня все и ничего одновременно. Не скрою, мне хотелось попробовать, показать ему, что я достаточно взрослый. В душе в это время продолжал точить червячок сомнений. Чтобы влиться в общество и заслужить, так сказать, уважение, я понимал, что мне необходимо принять его предложение. Находиться опять в кругу отличников, и прожить пору юности, приняв за цель получение хороших оценок, в мой план не входило. С меня было достаточно выслушивать нудные темы разговоров изо дня в день, бросая взгляды на людей, в чью сферу мне хотелось войти. Отбросив то, что было со мной на протяжении жизни идеального сына, я принял предложение. - Было бы неплохо попробовать. С этой фразы и начался пиздец. Что может сделать один косяк? Ничего. А косяк, выкуренный в неправильной компании, немного поправит твой маршрут по жизни. Я не знаю, какой вид травы был завернут внутри. Да и если бы и знал, мне это ничего не дало бы. Сехун сидел на подоконнике, наблюдая за миром из окна шестого этажа. День близился к концу. Последние лучи красно-желтого солнца отбивались о поверхность нашего окна. Я сидел рядом на полу, в нерешительности переворачивая в пальцах самокрутку с травкой, отдаленно напоминающую сигарету ручного производства. О поднес зажигалку ко мне, чтобы подпалить кончик наркотика. Ощутив, как конец косяка теперь находится во рту, дотрагиваясь до бумаги языком и смачивая её слюной, я решился сделать затяжку и тут же громко закашлялся. Дым проник внутрь, заполняя легкие. От сильного кашля брызнули слезы, и на миг стало трудно дышать. Парень заботливо похлопал меня по спине с усмешкой, спрашивая: - Ты хоть курил когда-нибудь? Или мне придется преподать тебе мастер-класс? Я замотал головой, отвечая на первый вопрос, сдерживая очередной порыв закашлять. - Ладно, - он вернулся на прежнее место, - значит, первым делом ты для начала делаешь… В первый же день в университете меня научили курить травку. Вначале я почувствовал легкость сравнительную с полетом во всем теле. Словно часть души высвободилась из тела. Затем предметы стали казаться больше своего роста, а яркость солнца кто-то намеренно увеличил, чтобы ослепить глаза. Под конец стало необычайно весело. Без причины. Я смеялся как неуравновешенный из ближайшей психбольницы над каждым словом своего соседа. Сехун вторил моему смеху. Мир вокруг становился веселее и лучше. Невозможно было остановится только на этом и именно сейчас. Мне хотелось попробовать все и сразу. Отхватить от этой жизни как можно больше. И плевать было, что от травки у меня болела голова после окончания действия эффекта наркотика. Если бы все ограничилось только травкой, ничего страшного не случилось бы. Но любопытство, подстрекаемое вопросами «а что будет, если?» ухудшило мое положение. Наркотики дезориентируют твой учебный процесс, если увлечься ими. Материал нормально воспринимать было не подвластно моему мозгу. Мешали головные боли, иногда сон на лентах от недосыпа и, конечно же, пропуски. Я не придавал значения головным болям, ссылаясь, что всё кратковременно. Не придавал значению и тот факт, что не могу уже лечь спать, предварительно не закачав в легкие расслабляющую порцию дыма. -Бэк, у меня есть для тебя что-то новенькое. Хочешь попробовать? Мой сосед знал, какими словами меня утешить, подбодрить и снять депрессию. Он был для меня чем-то вроде Санты под Рождество. Всегда приносил что-то новенькое, дарил настроение всего лишь в одном незначительном косяке. И да, нечто «новенькое» погрузило меня совершенно в другой мир. Он казался совсем иным: более ярким, более наполненным, развернутым, насыщенным необузданной жизнью. Просто взять и отказаться от подобного было нереально. Сама мысль об этом претила.<center>***
</center> Как это и происходит - все началось с малого. Первый блок вхождения во взрослую жизнь включал в себя знакомство с разными сортами травки. С ней мы хорошо поладили. Настолько, что я мог различать её по вкусу дыма на языке. И плевать, что кончики пальцев носили следы моего преступления, что глаза выдавали меня с потрохами, и я деградировал умственно. Да, плевать. Ведь у меня есть то, что позволяет ощутить невесомость своей души. «Бэк, у меня есть для тебя что-то новенькое. Хочешь попробовать?» - слова наполнены сладким предвкушением каждый раз. Я желал их услышать, ждал нетерпеливо, уподобляясь ребенку. Пришел черед таблеток. И я был этой встрече очень рад. Они разбавляли краски жизни, делая её цвета яркими, наполняя меня безмолвной тишиной и спокойствием внутри, дарили способность видеть в прожекторе сознания кинофильмы собственного содержания. А ещё под ними охрененно трахаться. Особенно, если перед приемом выкурить травку. Так случилось, что я не помню, когда именно потерял свою бесценную девственность. Лишь по ощущениям можно было догадаться, где это происходило. Но вот того, кто руководил процессом, я не помню. Может, в будущем мы вновь занимались сексом без обязательств, будучи под кайфом. Трудно вспомнить. У меня не было привычки перед сексом или после спрашивать «Слушай, а ты меня, случайно, раньше уже не трахал?». Помню, что в первый раз воняло застаревшей мочой и кислым пивом. Запах мокрой травы после дождя перебивал кое-как смрад. Тогда меня страшно мутило. Выпитый алкоголь просился наружу с желудочным соком, делая все более удачные попытки пройти по пищеводу вверх. Облокотившись об стену здания из камня, внутри которого грохотала тяжелая музыка, я понял, что сдираю при каждом резком толчке сзади ладони в кровь, приложившись всем весом на поверхность стены рок-клуба. Кто-то тяжело дышал сзади в затылок, совершая фрикции, при этом слюнявя мне шею. Потом я догадался, что неизвестный просто так пытался придать сексу нежность, оставляя поцелуи в виде лужицы слюней на коже. А я ничего не чувствовал. Наверное, мой член при каждом толчке качался из стороны в сторону подстреленным кавалеристом. Мне хотелось в тот момент хорошо выспаться, а не имитировать стоны. Хотя партнеру они не были нужны. Меня просто отымели рядышком с мусорным баком, не потрудившись даже высунуть свой конец из моего зада, чтобы кончить. Когда чуткий любовник завершил свое дело и оставил меня лежать обдолбанного под стенкой со спермой внутри, я, не взирая на дискомфорт в заднем проходе и не потрудившись надеть обратно джинсы, просто заснул. Поначалу было неприятно, когда ночной ветер шлепал меня по заднице, но потом я привык. Разбудило меня не солнце и не прохожие, а мерзкий запах прямо возле своей физиономии. Ночью меня плюс ко всему и вырвало. Алкоголь победил и теперь, вместе с переработанным материалом из желудка, засохшей корочкой покоился на траве. В тот день у меня был семинар по философии. Думаю, профессор нашёл бы какое-нибудь приемлемое оправдание моему состоянию и не стал бы порицать за то, что я не с ними. Мне было не до дискуссий по той или иной точки зрения на мировоззрения о мире от великих умов человеческих. Все, что мой разум требовал – это ванная и прохладная постель с кондиционером. Вкладывая как можно больше усилий в то, чтобы скрыть асимметричность своей походки и дойти до своей комнаты, меня пробирало на смех. В голову прилетела мысль: «Чтобы подумали мама с отцом, увидь меня сейчас таким?» Смех они явно со мной не разделили бы. А узнай они, что все карманные деньги и стипендию я сбываю на наркоту, сдали бы в полицию. Ведь так будет только лучше для меня. Или сначала в больницу, а потом за решетку. Затем в моей жизни появился человек по имени Ким Чонин. Парень с другого факультета, базирующегося на танцах. Он был достаточно красив, чтобы после одной встречи запомнить его имя. Я был удивлен, что он такой же гей, как и я, слыша слухи из-за углов университета и кабинок туалета о том, что «Чонин встречается с такой-то и такой-то». Он не любил выставлять напоказ свои отношения и кричать всем, что он является педиком. Но правду никогда не скрыть. Всё началось достаточно банально. Один мартини, затем ещё один и дальше пошла мешанина на основе спирта, что привело меня к нему в постель. Не в кабинку туалета, не в место за мусорным баком или на заднем сидении машины, а в человеческую кровать с подушками и простыней, отдающей стиральным порошком. Я думал, что это очередные одноразовые отношения с продолжительностью в одну ночь. Но на следующее утро мы пересеклись с ним в столовой. Ночью все действия и слова кажутся совсем другими, чем днем. То, что происходило накануне, казалось чем-то искаженным и приправленным неловкостью утром. Но, по всей видимости, к нему это не относилось. Я впервые почувствовал что-то подобное. Мне казалось, что Чонин считал меня обыкновенной шлюхой, раз я отдался в первую же ночь, узнав только имя (что делал крайне редко). Разговор поначалу не клеился, но потом все пошло, как надо. В следующую нашу встречу, мы встретились на вечеринке у какого-то парня, куда меня пригласил Сехун. Наши отношения начались с секса и общего интереса - наркотики. Ни один из нас не требовал от другого ничего. Мы не гуляли зимним вечером, держась за руки, и не устраивали тихих романтических свиданий. Чонин знал о моих недостатках, как и я о его. Ещё одна из причин, почему он мне понравился – он принял меня. Так, по крайней мере, мне казалось. Вторая: мы всегда трахались под новый трэк в плейлисте. С каждой песней было что-то связано. Каждая песня напоминала мне, что происходило, когда она лилась из колонок, достигая наших ушей, обволакивая разум и пропитывая собою память. Даже, когда мы находились вне комнаты или машины, не имея при себе годной музыки, она все равно была с нами, донося свое звучание из ближайших клубов. Я помню его глаза, застеленные дымкой страсти и похоти, требующие моё тело. Помню, как Чонин сжимал в руке мои волосы, пока я делал ему минет. Или то, как я был сверху и смотрел на запрокинувшуюся голову парня, не сдерживающего стоны, прикасаясь горячим языком к адамовому яблоку не слезая с члена. - О да, детка, ты великолепен. Не останавливайся. По этому предмету у меня всегда стояло «отлично». Никто бы не мог подумать, что такой парень, как Ким, может всаживать свой конец в такого как я, держа меня за бедра обеими руками, оставляя синяки на бледной коже, пока мои руки отчаянно пытаются удержаться за гладкий капот машины. Тогда солнце стояло в зените и нагревало поверхность металла и мою макушку. Удерживать себя на ногах становилось все сложнее, принимая во внимание тот факт, что мозг ловил волны благодаря экстези. Из магнитолы, вмонтированной в приборную панель, вещал свою философию Курт Кобейн. Звуки гитары и голоса проникали сквозь затуманенный от накатившей лени рассудок. Я чувствовал время нотами игравшей музыки. Она проникала в кору головного мозга, заставляя безмолвно шептать текст песни, двигая губами. Чонин царапал руками мои бока, делая резкие толчки внутри. Они заставляли меня стонать особенно громко, выгибать спину и чувствовать пробегающих по телу мурашек. Я закрывал глаза, чтобы не смотреть на яркий космический диск – единственного свидетеля происходящего. Чонин тянул мои волосы по направлению к себе, принуждая прогибаться в спине ещё больше. Затем оставлял свои красно-лиловые отметины на шее. Наркотик смешивался с кровью и кислородом в ней. Благодаря нему чувства от секса обострялись, и я тонул в этих ощущениях. Вот от чего мне нравилось кончать. Однажды я сказал то, чего не следовало говорить, будучи в моем положении. - Чонин, я люблю тебя. Это случилось после очередного секса. Мы лежали на его кровати. Из открытого окна ночной ветер взбивал своим порывом занавеску и добирался до наших обнаженных тел. От прикосновений холодного потока воздуха тело поёжилось, вынуждая покрыться «гусиной» кожей. - Я тоже люблю тебя, детка. Никогда не стоит верить словам, но когда внутри теплится огонек нежности, который слепит глаза и не хочет, чтобы ты снимал розовые очки, это бесполезно. Тебе говорят именно то, что ты хочешь слышать. Я с самого начала знал, что никакого «мы» не будет. Не будет хэппи-энда под веселую бодрящую музыку. Ничего не будет, но мне удалось влюбится, как идиоту, и при этом на что-то надеяться. Я не хотел признавать, что Чонин ответил мне взаимными словами лишь из вежливости, чтобы не нарушать момент или чтобы не лишатся безотказного секса. Я действительно полюбил всё, что с ним было связано: начиная от имени, заканчивая даже самой простой привычкой. Тот яркий свет, что горел в моей душе, затмевал любое действие наркотика, потому что мне жизненно необходимо было ощущать его прикосновения. Но ведь ничто не длится в жизни вечно. Я поздно осознал, какую глупость совершил и это сыграло со мной плохую шутку. Наши отношения закончились сексом и наркотиками. И в мыслях не было требовать от него заботы, ласки, любви и прочей херни, что так принято у современных парочек. Мне в голову не приходило такое. Это были мои первые отношения и закончились они плачевно. Я вдруг обнаружил в себе истеричку, пускающую сопли. Конечно же было обидно увидеть, открыв двери в комнату, как твой парень дерет на кровати стонущего незнакомца. - Это ещё, блядь, что такое?! В глазах Чонина проскользнула удивленность и досада, что его так внезапно прервали. Незнакомец, охнув, быстро ретировался со стоящим членом на другой конец кровати подальше от меня, прикрываясь простыню. И правильно сделал. Для начала мне хотелось оторвать яйца брюнету - без них и танцевать легче будет -, а другого выкинуть через окно. - Детка, послушай... - Ты охуел? Самообладание маленькими порциями возвращалось. Настолько, чтобы план по отрыванию яиц отнести временно на задний план. Чонин надевал трусы, стараясь не смотреть на меня. - Чунмён, ты бы не мог оставить нас одних? - он повернул голову к парню, что панически смотрел то на меня, то на Кима и, переводя обзор на обстановку, не желая встречаться ни с кем взглядом. - Д-да, конечно. Всё выглядело со стороны так, будто они просто проспали на важную лекцию. Чунмён впопыхах одевался. Из-за волнения и нервов он только с третьего раза влез ногой в штанину. Сжимая в руках рубашку и обувь, парень пролетел мимо меня за дверь. Все это время я не отводил взгляда от брюнета. - Ну и когда ты хотел меня сказать? Гнев в голосе было трудно подавить. Скрестив руки на груди, я сжимал кулаки. - Что сказать? Он достал из пачки сигарету и подпалил кончик валяющейся зажигалкой на полу. Сделав затяжку, Ким выпустил изо рта клуб дыма, распространяющего специфический запах. Он посмотрел на меня так, будто это я только что трахался с убежавшим из спальни шатеном. - Что ты трахаешься с другим. - Какое это имеет значение? Мне докладывать о каждой заднице, которую захочу отыметь? - его голос вмещал раздраженность. - Ты ведь говорил, что любишь меня, - в груди всё онемело, а я выглядел со стороны последним идиотом, желающим, чтобы всё происходящее оказалось галлюцинацией. Парень, который был причиной помутнения моего рассудка, пренебрежительно фыркнул в мою сторону. Этот жест заставил затянуть органы в тугую спираль и пульсировать болью в виде комка рыданий в горле. - Бэкки, неужели ты думал, что я буду с тобой всегда? Что на наших отношениях будет штампик с надписью «и жили они долго и счастливо»? Смею расстроить, но ты ошибся сказкой. На конце сигареты свисал не струшенный пепел, который норовил вот-вот упасть на пол. Чонин не обращал ни на что внимания и продолжал делать затяжки. Я тупо смотрел на сигарету в его губах, без единой ясной мысли в голове. Кажется, меня только что наебали. Да, я перепутал сказки. Он прав. Ведь нормальной чистой любви у такого как я не может быть. Меня не за что в принципе любить. Все что у меня выходит – это лишь отлично трахаться. Возможно, это бала основная причина, почему Чонин так долго был со мной, а вовсе не из-за пламенных чувств. Отдаваться на полную в отношениях, открывать душу навстречу другому человеку, не скрывать своих страхов и не стыдиться прошлых поступков невозможно. Нужно принять во внимания так же и то, что я обдолбанный торчок, плюющий на моральные устои. Но и Чонин не лучше. - Ты мог хотя бы сказать мне, а не вести себя, как последний мудак. - Можно подумать, что все это время ты хранил мне верность, - на его губах заиграла ироническая улыбка. - Можешь в это не верить, но да, у меня не было никого, кроме тебя. Чонин рассмеялся мне в лицо. Я понял насколько по дебильному звучат мои оправдания. - Отличная шутка, Бэк. Не строй из себя невинную девственницу. Каждый из нас знает, какая ты на самом деле шлюха. Обстановка комнаты враз стала нечеткой и мутной. Потом я понял, что это слезы застилали глаза. В районе солнечного сплетения была боль, словно кто-то ударил тупым предметом. Стоять и выслушивать отвратительную правду было выше моих сил. Меня окатили помоями, заключавшими в себе истину. Было бы не так гадко, скажи эти слова чужой человек, чем тот, с которым ты делил постель почти год. Закатывать истерику, махать руками и плакать при нем я не мог себе позволить. Посмотрев в его глаза стало понятно, что у нас больше нет шанса на будущее. Что его и не было никогда. Закрыв за собой двери, мои ноги шли по коридору рваными шагами. Только придя к себе в спальню, укутавшись с головой в одеяле я дал волю слезам, переходящим в некрасивые рыдания с всхлипами. Пока Сехун развлекался на очередной вечеринке, заводя новые знакомства, его сосед думал о самоубийстве после третей бутылки какой-то жуткой дряни. Я разворотил стратегический запас О, но не чувствовал вины. Все, чего мне хотелось, так это забыться, стереть год, проведенный в объятиях с Ким Чонином из памяти, вырезать нашу встречу из пленки мироздания. Отвратительное пойло проникало вниз по пищеводу, обжигая внутренности. Глоток, затяжка, вновь глоток и затяжка. Должно было стать легче, но вместо этого я тупо взирал на стенку перед собой, смакуя падающие слезы на верхнюю губу, что так сочетались с дешевым алкоголем и травкой. Не помню, сколько прошло времени. Солнце давно уже спряталось, передавая эстафету дежурства Луне. Дверь с громким стуком открылась и в проеме двери застыл Сехун. - Бэкхён, какого хрена ты тут творишь? Я что-то промычал нечленораздельное и попытался улыбнуться. О присел рядом со мной, распластанным в сидячей позе, обложенным выкуренными косяками и пустыми бутылками, на корточки. Грязные разводы от рыданий на щеках, красные глаза и разбухший покрасневший нос убедили его, что все хуёвей некуда. О знал обо мне и о Киме. Знал достаточно, чтобы поверить в мою верность ему. Рука парня дотронулась до влажной щеки, где проложили свой путь соленые ручейки. - У меня есть кое-что новенькое. Хочешь вмазаться? Да, мой сосед знал как вывести меня из депрессии и отогнать желание повеситься. Мы не были друзьями, но в такие моменты он был для меня самым лучшим и близким человеком, которому не чуждо сочувствие. И я вмазался. Не знаю, когда началась черная полоса: с момента, когда состоялся разговор с семьей, со вкуса первой выкуренной травки или после того, как меня бросили подобно шлюхе, что отработала смену. А может и не было никакой полосы вовсе. Может, все это время моя жизнь играла красками на черном фоне. Так или иначе, но я просыпался каждый день и по возможности не высовывал нос из-под одеяла. Было странно признать ту мысль, что причиной такого поведения является Чонин. Будни были слишком блеклыми и серыми. В одно утро я понял, что теперешний образ жизни не сильно отличался бы, будь я паразитирующей клеткой в живом организме. Было грустно осознавать, что я все быстрее и быстрее лечу вниз, не делая никакой попытки взмахнуть крыльями вверх, а только переворачиваясь на другую сторону кровати. Последнюю точку для ускорения полета в котел вседозволенности и саморазрушения поставило внезапное изменение голоса и отсутствие попыток петь. В больнице, после череды анализов, мне сообщили, что это посттравматическое стрессовое расстройство. На мой вопрос «возможно ли вернуть способность петь» мне ничего утвердительно никто не сказал. «Проблема в вашей голове». Утратив способность петь, похоронив свою мечту, я только потом понял, насколько она была для меня важна. Откуда мне было знать, когда именно мой мозг сочтет нужным выдавить из меня чистую ноту? Отвратительные вещи происходят всегда в хорошую погоду. Я сидел на лавочке и переваривая полученную информацию, а на кожу попадали жаркие лучи солнца. Везде все искрилось радостью, весельем. На лицах окружающих, всех как одно, застыла улыбка, показывающая, что у них в жизни всё охуенно. Меня это бесило. Зная, что мне теперь не светит быстрое осуществление заветной мечты (а, может, и вовсе ничего не произойдет), хотелось размазать каждую маску, носящую нелепый атрибут счастья. Ведь так несправедливо. Нечестно показывать ровное биение метронома жизни, когда у кого-то настает затор в пути. Что мне делать дальше я не знал. Каждый день, смотря на себя в зеркале я пытался делать самую легкую распевку для голоса, но на свет выходили режущие, неказистые, уродливые звуки, что ни коем образом не должны были относиться ко мне. С каждым разом попытка исправить хоть что-нибудь умирала с новым наступившим днем. Слушать, что за ноты выходят посредством связок, было выше моих сил. Я ненавидел свой голос. Я ненавидел Чонина. Я ненавидел себя. Что делает человек, оказавшись в таком дерьме? Что делает человек, подобный мне? Верно, катится снежным комом с горы, вбирая в себя ещё больше приключений на свою задницу. Можно было бы сменить факультет, не меняя цели, а продолжать в будущем быть рядом с музыкой. Такой вариант меня устраивал, но по неосторожности одна из крыс, в хобби которой входит все и всех сдавать (такая есть везде), застукала меня за курением травки. И все бы ничего, если бы косяк перепутали с обычной сигаретой, но в тот момент я был вкрай обдолбанным, что сдало меня с потрохами. Когда-нибудь это должно было произойти. Если пиздец приходит в жизнь, то он обязательно захватит все стратегические объекты вашей жизни. С одной стороны я должен радоваться, что меня не уперли за решетку, но с другой все выглядело хреново и уныло. Собирать вещи и ехать домой, где никто не встретит с распростертыми объятиями, а, напротив, с нескрываемой усмешкой «а мы ведь предупреждали», я не мог. Не имея ничего путного в карманах и в голове, мне пришлось уйти в неизвестность. В страшную колючую неизвестность. Кидая очередную тряпку в сумку, я пытался просчитать свои дальнейшие действия. Где мне жить? Где найти денег? И главный вопрос: как я смогу покупать наркотики? Давать в долг торчкам никто не любит. Более того – этого никто делает. По крайней мере, если с головой все в порядке. Сехун лежал на своей кровати, запрокинув ногу на ногу с сигаретой в руках, и сосредоточено смотрел в потолок. - Мне кажется, что это сделал тот ботаник, который трахается только с метафизикой и математикой. - Что? - я повернулся к соседу, непонимающе сфокусировав внимание. – О чем ты? Парень, с волосами цвета радуги посмотрел на меня и, не выпуская сигареты изо рта, невнятно пробубнел, выпуская дым к потолку: - Ну тот, который сдал тебя. Я думаю, что крысой был чокнутый придурок с первого курса. Такие ещё обожают заменять туалетную бумагу профессоров на свой язык. Рассматривая футболку с непристойной надписью на английском, из груди лишь вырвался обреченный вздох. -Уже не имеет значения, кто кого сдал. Меня исключили, петь я не могу, и жить мне негде. Я сел на кровать, сжимая плотную ткань одежды в руке, и смотрел в пол. Когда выйду за дверь общежития, тогда реальность происходящего нахлынет на меня с головой, не давая вздохнуть полной грудью, а сейчас я лишь напоминал сам себе маленького мальчика, не желавшего покидать детскую площадку, но понимающего, что остаться не позволят. Здесь играть могут только хорошие парни. Нытье никто не примет. Даже просто похныкать нельзя. В том, что происходило была только моя вина и ничья больше. Сигарета Сехуна перекочевала в другой угол рта. - Знаешь, - он вытянул её, держа между средним и указательным пальцем, - крышу над головой мы тебе подыщем. Я уставился, ожидая продолжения. - У меня есть знакомый, который приютит тебя. Он как раз ищет соседа. А вопрос с работой тоже можно решить. Он сел на кровати, шаря рукой возле неё в поисках жестяной банки, которая служила пепельницей. - Ты можешь подойти к Ифаню. Думаю, тебе он не откажет. Окурок ещё тлеющий сигареты исчез на дне жестянки. - К этому самовлюбленному ублюдочному извращенцу? Ты издеваешься? Я поднял одну бровь, скептически рассматривая намек на шутку на его лице. - Тебе ведь нужны деньги, Бэк. В твоей ситуации довольствуются тем, что есть. - Неужели других вариантов нет? - Не так все страшно выглядит на самом деле. Он может дать тебе самую приземленную работу, какая там есть, - на лице появилась полуухмылка. - Хотя не думаю, что твоя задница удовлетворится чем-то приземленным. - Иди к черту. В смеющегося парня с моей легкой подачи полетела подушка. Когда приступ смеха исчез, Сехун предложил напоследок выкурить по травке. И я согласился. Ведь от такого предложения невежливо отказываться.
