Шестнадцать

Намджуну никогда не везло с девушками. Никогда за его недолгую, но довольно насыщенную жизнь. В школе он был пухленьким заучкой, который популярностью особо не пользовался. Тот максимум внимания, которое он получал от представительниц прекрасного пола, оставалось на уровне «Намджуни, ты такой хороший и умный» и «спасибо, что помог с домашкой». В предпоследнем классе с Намджуном случилась первая влюбленность. Чтобы понравится приглянувшейся девушке, он всерьез решил похудеть и подкачаться, поэтому записался в зал. И он был благодарен матери, которая его в этом поддержала и не стала препятствовать, а наоборот помогла правильно подобрать диету. Мама у него вообще золотая женщина, и Намджуну даже жаль иногда, что он сейчас так редко с ней видится. Потому что она действительно поддерживала его во всех его начинаниях, даже в репе. Девушка та, к слову, его все равно отшила, и Намджун пострадал с недельку, даже написал несколько на то время корявеньких сырых микстейпов, посвятив их прошедшей несбывшейся любви. А потом забылось это как-то. Потому что потом нужно было к выпуску и поступлению готовиться. Потом в его жизни завертелся круговорот повседневности, как карусель, как пейзаж за окном скоростного поезда. Вроде бы на долю секунды ты успеваешь выхватить глазами его часть, какой-то мизерный кусочек, но уже в следующий момент за окном уже смазанные разноцветные линии. Словно и не было ничего. Когда смерч из событий, наконец, стихает, Намджун уже снимает недорогую однокомнатную квартиру почти на окраине Сеула. Он уже поступил в один из лучших университетов Южной Кореи. Намджун меняет стиль полностью, что уже и не узнаешь в нем того пухленького заучку из Ильсана. У Намджуна теперь невыразимая любовь к черному цвету, по серьге в каждом ухе, почти выбритые виски и дреды почти по плечи, собранные в хвост на затылке. Еще у Намджуна целая коллекция солнцезащитных очков и целая тусовка из андерграундых реперов, в которую он как-то очень странно быстро влился. А еще у Намджуна странная пустота внутри и мысли-мысли-мысли, роящиеся под черепной коробкой назойливым роем не то мух, не то пчел. Чертовы мысли-насекомые жужжат противно, и по ночам спать не дают. И не зная, как еще от них избавиться, Намджун портит желудок энергетиками, прячет круги под глазами за стеклами темных очков и исписывает листы блокнотов так быстро, что едва успевает покупать новые. Пишет о том, что не дает покоя. Пишет о завистниках, грязью поливающих новичка, который оказывается лучше них (в этом Намджун Чихо, или Наксо, как он сам просил себя называть, верил на слово), пишет о простых жизненных вещах и о жизни в более философском смысле. О девушках он предпочитает или не писать вовсе, или, хоть и в более приземленном виде, воспевать. Он вообще парень, любящий и читать, и узнавать что-то новое, так что кругозор у него слишком широкий как для парня его возраста, и общепринятое на западе пренебрежение и унижение женщин в хип-хоп культуре ему совершенно не нравится. Да и таких девушек, которые часто крутились возле него, грех было не воспевать. Хорошие и милые домашние девочки в реперскую тусовку не лезут. Через полгода знакомства и дружбы Чихо уезжает в Японию, и Намджун совершенно неожиданно для себя начинает тесно общаться с парнем по имени Мин Юнги, прячущимся под псевдонимом Глосс. Юнги младше Наксо на год, и старше самого Намджуна тоже на год. Но друг в друге они находят нечто родственное – их внешность молодых раздолбаев совершенно не подходит их внутренним мирам, погрязшим в странном юношеском старчестве. Они часами разговаривают о чем-то философском, а иногда о приземленном, то за двумя литрами пива, то за одной на двоих пачкой сигарет. А бывает, просто молчат каждый о своем, но это не напрягает совершенно. Помимо Юнги вскоре в его жизни появляется Джин и мелкий Чонгук, а затем еще трое. Зачем он привел в эту компанию Хосока, которого подселила к нему старушка-квартировладелица, какая-то-юродная тетушка этого самого Хосока, Намджун не знал. Чутье ему подсказало, что в эту компанию тот точно вольется, и не ошибся. Помимо Юнги, в котором Намджун чуть ли не родственную душу видел, его странно тянуло к Джину. Что тот делал в их разношерстной компании, Намджун не понимал. То ли ему просто нравилось нянчиться с оравой великовозрастных детей-охламонов, то ли сам глубоко в душе он был тем еще ребенком. В Джине он нашел то необъяснимо теплое ощущение почти что дома, которого у него не было с того момента, как он переехал в Сеул. В нем он нашел благодарного слушателя. Если с Юнги они вываливали друг на друга свои мысли, и получали лишь взаимное дружеское похлопывание по плечу в качестве поддержки, но с Джином было как-то совсем по-другому. Он был похож на теплое одеяло, забота его была ненавязчивой и тактичной. И наверное, хотя Намджун ничего такого никогда вслух не говорил, Джин оказался таким человеком, которого он мог назвать настолько же близким, насколько была для него мать. Потом в жизни Намджуна случилась далекая полугодовая поездка в Лос-Анджелес. И во время этой самой поездки с Намджуном случилась Кристин. Это была вторая его влюбленность, которая продлилась лишь сезон. Эти отношения сначала были похожи на те, что описаны в дешевых романтических романах и корейских дорамах. Намджун всерьез подумывал даже жениться на ней, потому что Кристин была той самой принцессой и хорошей домашней девочкой, которые в реперскую тусовку не захаживали. Только вот стоило ему привезти ее на свою родину, его розовые очки куда-то слетели, сломались вдребезги, и сказка не выдержала под натиском обыденности и рутины. Кристин не была плохой, не оказалась лицемеркой с двойным дном. Напротив, она была чьим-то идеалом, той самой девушкой, которую этот кто-то носил бы на руках. Она была чьей-то принцессой, но, как оказалось, не его. Ее забота душила, не давала вздохнуть спокойно. Намджун впервые за долгое время не может писать. Он рвет листы в своих блокнотах на мелкие клочки, когда снова не может сформулировать ни одной приличной рифмы. Мысли, которые обычно он сливает в свои тексты, дает им выход через творчество, копятся внутри, превращая его в живое подобие бомбы замедленного действия. И он взрывается, срывается на Кристин. Намджун знает, что после каждого скандала, учиненного им, она плачет, когда он сбегает из квартиры, выкуривая по пачке сигарет за ночь. Он знает, и ему, правда, жаль, но он не может с этим ничего поделать. Так что не удивительно, что однажды утром, после очередной ночи, которую он провел, шатаясь по пустому спящему городу, она просто говорит, что хочет все это прекратить. Намджун не пытается удержать ее, сам оплачивает ее билет на самолет и пообещает, что лично проводит. А потом снова позорно сбегает из своей съемной квартиры, которую теперь он снимает отдельно от Хосока. Ноги сами приводят его к кофейне, в которой работает Джин. От Джина веет холодом и неуверенностью, и Намджун не понимает такой перемены. Ведь он знает, как Джин скучал по нему эти полгода. И, чего греха таить, он и сам очень скучал. Намджун впервые за полгода снова говорит долго и много, и постепенно Джин оттаивает, а сам он становится спокойнее, словно эти разговоры и тоска по джиновому теплу и были тем, что мешало ему. Данное Кристин обещание он сдержал, и они даже неловко обнялись на прощание. Обоим жаль, что у них не получилось стать чем-то большим, но все равно разошлись они спокойно. После впервые за месяц он садится за новый пустой блокнот и выплескивает на него накопившееся немного скачущими строчками иероглифов. Позже он покажет эту лирику Юнги, который дополнит ее, и вместе они напишут песню, которую потом успешно продадут одной довольно немаленькой звукозаписывающей компании. И у него еще долгое время будут крутиться в голове строчки, написанные не им, а Шугой. «Мелодия нашей истории уже затихла…» Намджун не знал, чем именно Юнги зацепила эта его лирика, и не хотел знать. Если бы Юнги хотел, то сам бы рассказал обо всем. У них с самого начала был негласный договор, не лезть друг к другу в души. И Намджун считает это правильным. Холод и неловкость со стороны Джина постепенно исчезает совсем. Больше, правда у них нет совместных прогулок по спящему ночному Сеулу, но есть тихие ночи с чаем или кофе и долгими разговорами. Они как-то стоят вместе на балконе. На дворе ночь звездная, ясная, хотя звезд почти не видно. На дворе конец октября и почти мороз. А они вдвоем на балконе в одних лишь футболках. В руках Джина большая кружка с горячим шоколадом, которая почти супница, но всем на это плевать. В руках Намджуна сигарета, пепел с которой он струшивает в чистоплотно припасенную в качестве пепельницы жестяную банку из-под консервы. - Бросал бы ты курить, вредно это, - тихо говорит Джин, сделав большой глоток уже давно не горячего шоколада, но все еще обнимает кружку ладонями, пытаясь удержать ее тепло. Руки у него все вплоть до рукавов футболки в мурашках от холода, но обратно в квартиру он уходить не хочет. Намджун пробовал уже прогнать, не получилось. В голове проносится мысль о том, что Кристин тоже говорила такое. И даже, кажется, такими же словами, только на языке другом. Следом за этой мыслью в голове проносится целый вихрь из похожих. Джин не похож на тех самых шикарных девушек из реперской тусовки, о которых так здорово писать пошловатые тексты. Джин, можно сказать, хороший домашний мальчик, который в реперской тусовке оказался только благодаря дружбе с Юнги. Джин – идеальный слушатель намджуновых философских рассуждений. Но самое главное, Джин по-домашнему теплый и ненавязчиво заботливый. Возможно, именно это он пытался найти в Кристин, но найти так и не смог? - Хен? – Намджун выдыхает почти не слышно, тем самым выпустив из легких последнюю затяжку докуренной до фильтра сигареты, и тушит окурок. - Ммм? – лениво тянет Джин в ответ. Время уже позднее, или ранее, это с какой стороны посмотреть, а они еще даже не ложились. На улице хоть глаз выколи, наверное, рассвет скоро. Намджун смотрит на него и думает, если Джин его с такими вопросами пошлет, он совершенно не удивится. - Хен, давай встречаться?