Шестнадцать

Если бы кто-то сказал Чонгуку что-то плохое о его друзьях, то он бы не задумываясь начистил этому человеку морду так, чтобы он, как минимум, несколько дней вообще говорить не мог. И даже не потому что это оскорбление в их сторону, или в нем проснулось ревнивое детское «только я могу поносить и донимать хенов». А потому что таких друзей, как у него, вряд ли получилось найти еще где-нибудь и когда-нибудь еще. Несмотря на то, что все они были чертовски разными и ругались порою, чего уж скрывать, но случись у кого-то из них что, шестеро остальных тут же придут на помощь. Иногда Чонгуку приходило в голову, что их компания похожа на мафиозную семью, как в старых американских гангстерских фильмах. Намджун был их лидером, их боссом, главой семьи. Его правой рукой был Шуга, а левой Джин. Вдвоем они присматривали за остальными четырьмя членами семьи. Но на самом деле никаким мафиозным кланом они не были, просто Чонгуку нравилось фантазировать на эту тему. И старые американские гангстерские фильмы он тоже любил. И хенов своих он тоже любил, хоть и стебался и проказничал постоянно. Хены у него классные, даже Чимин. Хотя последний факт смущал Чонгука больше всего. Потому что понять его Чонгук не мог совсем. Он привык, что каждое действие должно иметь мотив, какую-то моральную или физическую выгоду. Только какая выгода Чимину тащить его сначала в кино на премьеру «Мстителей» - потому что Марвел и это круче некуда, потому что Тони Старк, он же Железный Человек, потому что, черт возьми, премьера, - а потом еще в кафе? Чонгук ведь еще старшеклассник, он почти всегда на мели, потому что все деньги уходят на комиксы, музыку и репетитора по вокалу. А Чимин – вечно голодный и бедный студент, летом пашущий на двух, а то и на трех, подработках сразу, но он все равно платит за билет Чонгука и за пирожное с кофе для Чонгука. С какой стороны ни посмотри, никакой выгоды, сплошные убытки. Чимин же сидел напротив, едва ли не с отеческим умилением наблюдая, как он уплетал за обе щеки пирожное, и рассказывал что-то в красках. О том, что утворил какой-то хен на одной из его подработок, глупо так, по-дурацки жестикулируя, улыбаясь широко и открыто. А Чонгук смотрит на его, наблюдает за всем этим цирком, театром одного актера, за тем, как весело щурятся глаза и чуть морщится прямой, с почти не заметной горбинкой, нос, и что-то в голове Чонгука перемыкает. В голове совершенно пусто, когда он подцепляет пальцем взбитые сливки с пирожного и пачкает им щеки, кончик носа и губы Чимина, при этом гаденько хихикая, а потом просто облизывает измазанный палец с самым невинным видом, на который только способен. Чимин затих, перестав шуметь, даже возмущаться громко не стал, как обычно делал, начал лишь тихо ворчать, вытирая лицо салфеткой. Чонгук мог поклясться чем угодно, что чиминовы уши слились по цвету с недавно выкрашенными в ярко-красный волосами. Дразнить Чимина подобным образом оказалось даже веселее, чем просто издеваться над ним. Он смущался страшно, спотыкался и голосил свое «Чон Чонгук!», стоило только Чонгуку хоть намекнуть тонко, хоть сказать что-то двусмысленное. Если бы Чонгуку сказал кто-то, что Чимин натура двойственная, он бы не стал даже возражать. Потому что так оно и было. У Чимина лицо детское, щекастое, с щенячьми глазами, да и сам он весь из себя такой щеночек, что просто помереть от умиления. У Чимина, несмотря на рост невысокий, плечи широкие, бицухи и пресс такой, что его вместо стиральной доски использовать можно, что не вяжется совершенно с его детским лицом. Но спроси кто Чонгука, взрослый Чимин или все же ребенок, то он бы ответил, что тот застрял где-то посередине. И чтобы понять это, нужно было просто увидеть его на сцене, во время выступлений. Потому что Пак Чимин обычный и Пак Чимин танцующий на сцене – это два разных человека. Чонгук за то время, пока они знакомы, только несколько раз видел его на сцене, и этого ему хватило с головой. И это был какой-то незнакомый Пак Чимин, не тот придурок, которого он знал. Незнакомый парень на сцене излучал дерзость и секс в радиусе километра, не меньше. Он взглядом не то что раздевал, трахал в разных позах, губы свои чертовы пухлые закусывал так, что даже у импотента встало бы… И образ этот не вязался совершенно с привычным Чимином, стеснительным, словно девственник не целованный. Доставать его было забавно, прикольно до невозможности, но… Чонгук готов был орать, или пойти там о стенку головой побиться. Потому что, Хьюстон, у нас пиздец какие проблемы. Чонгук ведь натуральный натурал, натуральнее некуда и выходки эти все чисто по приколу были, не более. Тогда какого черта, но смотрит на этого придурочного хена, и умиляется? И какого черта он пялится на Чимина постоянно? И это было еще полбеды. Чертов Пак Чимин поселился в его голове, с вещами, и Чонгуку казалось, что он там и останется надолго, на пмж, вероятно. И это пугало сильнее, чем все ужастики вместе взятые. Чонгук честно пытался его оттуда вышвырнуть, пинками под охрененный зад выпроводить его из своей головы, только вот безуспешно как-то. Умом он понимал, что Чимин – глупый, по-детски простодушный, добрый, и простой, как валенок, но все равно никак не мог перестать пялиться на него и улыбаться его дебильным шуткам. И, что уже ни в какие ворота, они действительно казались ему смешными. - Хен, - Чонгук однажды понял, что совсем устал от всей этой хрени, творившейся в его голове. А потому просто подошел к причине этой самой хрени, и выпалил ему в лицо, глядя в глаза из-под немного растрепанной угольно-черной челки. – Ты мне нравишься, походу. Если бы кто-то сказал Чонгуку хотя бы месяц назад, что он признается парню, он бы не задумываясь рассмеялся этому человеку в лицо. Только сейчас ему было как-то совсем не смешно.