Стоит того, чтобы ждать

Сумерки, дверь, трещина... Он здесь, чтобы помнить и ждать. Помнить, что она не нуждается в словах и признаниях. Она чует все без слов. Через звезды и мертвую тишину - в тепло костра, пальцы зарыть в густые черные волосы, которые так и льются, по плечам, по рыжему одеялу, и в их черноте отражаются огненные языки. Коснуться маленькой мочки уха, ожечься наготой о наготу... Подставиться под прикосновения, под жесткую маленькую ладонь и захлебнуться собственным стоном, проваливаясь в живой пожар. У беллиорцев нет запретов... Особенно когда жидкое пламя плещется в ее зрачках, когда она заставляет тебя лечь и берет тебя, как свою собственность - а потом сама отдается так же безоглядно, и ты стонешь и обхватываешь ее сзади, и накрываешь ладонями ее круглые груди... Пусть горит семизвездье, пусть блещет белая звезда - Мон-Со не было до них дела. Там, где-то за погасающим ежевечерне краем неба трясется на дорожных ухабах старенькая повозка с парусиновым верхом, там старый Чеппи правит парой понурых лохматых лошадок, а Чоа, стройная пегая кобылка плетется вслед за повозкой. И из-под парусины то и дело высовывается тонкая смуглая рука с простеньким кожаным браслетом и протягивает кусочек лепешки, который Чоа вежливо берет с ладони мягкими губами. *** - Расскажи еще о Гудвинии! - просила Уна, когда они укладывались на ночь. - В Гудвинии живут маленькие человечки с бубенчиками на шляпах, - говорил Мон-Со, и Уна по-детски улыбалась. Им было бы хорошо в той стране. Им. Обоим. В стране, где нет мести, где нет господ и рабов, в стране, которая все больше казалась Мон-Со далекой сказкой. Уна сделалась необходимостью - ее присутствие, ее запах, тепло ее рук, жар ее тела. Но неужели же ему вообще может хотеться простой мирной жизни? Этот вопрос не оставляет Мон-Со еще много дней, пока его не оттесняют другие, более насущные вопросы. До мирной жизни тут как до Рамерии, далеко. Их маленькое братство трещит по швам, и однажды они остаются втроем - старый Чеппи, Уна и он сам. - Пред Господом несть ни эллина, ни иудея, - то и дело повторяет Чеппи непонятно к чему. Лихих всадников в остроугольных капюшонах им уже почти не встречается - говорят "рыцарей Клана" прижали. Но Уна то угрюмо молчит, - будто что-то душит, давит на ее, не дает дышать, - то напротив преувеличенно громко смеется по поводу и без. А вечерами, когда они ложатся у костра или в повозке, Уна всегда просит рассказать еще о чудесной стране, где водятся огромные орлы, где по дорогам ходят разноцветные великаны, а в великолепных городах живут маленькие человечки в украшенных блестящими шариками шляпах. И когда они засыпают под тяжелые вздохи и кряхтение Чеппи, лицо Уны снова становится детски беззащитным, она прижимается к менвиту, словно пытаясь спрятаться. А днем становится прежней лихой охотницей - неутомимо носится верхом на Чоа, показывая чудеса ловкости зевакам, которые собираются у их повозки. Лето в самом разгаре, когда они приезжают на ярмарку в маленький городок Клуантарф. Ярмарка большая, сюда приезжают из соседних округов и уж конечно собрались все окрестные фермеры. И там, в ярмарочной толпе Мон-Со видит тех самых людей, которые впустили его, когда он впервые попал сюда из Гудвинии... И чью старшую дочь он тогда собирался увезти. Отчего ему пришло в голову увезти Элли Смит - загладить вину перед генералом за внезапный побег, за неудачу с атакой на столицу Гудвинии, или просто чтобы не лететь с пустыми руками, - он и сам не мог сейчас понять. Но сейчас эти люди могут запросто отдать его в лапы здешнего правосудия. Или совершить правосудие самим. Рядом с мужчиной и женщиной мелькнули косички с алыми бантиками. Та маленькая беллиорка, которую похитил Кау-Рук. Она здесь, с родителями... Все, происходившее в Гудвинии, вдруг снова стало реальным. Маленькая пленница здесь, это могло означать лишь одно - рейд на Беллиору провалился. Мон-Со стиснул ладонь Уны, которая стояла рядом с ним, так сильно, что Уна ойкнула и сердито отдернула руку. Словно впервые, Мон-Со увидел ее сосредоточенно сдвинутые брови и то, с какой звериной настороженностью она окидывала взглядом ярмарочную толпу. Вычленяя потенциальных врагов - это стало у нее второй натурой. Как и у всех, кому приходится существовать в мире, где есть свои и чужие. Как и у него самого. Но ведь есть, есть мир, где не нужна звериная настороженность! Есть... Он, Мон-Со понял это, только покинув Гудвинию и оказавшись сам на месте презираемой расы. Как странно может перевернуться собственное представление о мире... И Мон-Со решился. Он снова пойдет к Смитам и прямо спросит их, как можно отсюда попасть в Гудвинию. Вертолет сгорел, но здешние беллиорцы вообще не знают, что такое вертолет. И о летающих ящерах здешние беллиорцы не знают, считают сказками. Но эти, эта семья должна знать другие способы... Он должен попасть в Гудвинию. Он должен увезти Уну туда, где для нее не будет своих и чужих. А с ним самим... да будь что будет. ...Удивительные все же люди эти Смиты! Его даже не попытались убить. И первой, кто вступился за него, была та самая девочка, которую захватил Кау-Рук, Энни. Она же рассказала - толково и обстоятельно, - о том, что "Диавона" покинула планету. Правда, злорадно прибавила, что теперь всем на корабле управляют арзаки. Мон-Со поймал себя на том, что это известие не произвело на него особого впечатления. Он больше не часть завоевательной экспедиции, он больше не деталь в огромном и сложном механизме. Он - просто он. Менвит по имени Мон-Со. Но вот про путь в Гудвинию ему было сказано категорически - такого пути нет. "Нет" вообще или "нет" именно для него, Мон-Со - этого ему не сказали. И он решил вернуться потом, позже. Когда дома будет кто-то один из Смитов и можно будет выпытать путь в Гудвинию - все равно воздействовать на них всех у него не выйдет. Он вернулся в Клуантарф только к утру - и застал лишь обгоревшие остатки повозки. Никаких следов Уны и Чеппи. Потом уже говорили о конокрадах, которые вознамерились спрятаться в повозке, и о том, что конокрадов нашли, одного забили насмерть прямо на месте. Остальных удавили и тела сожгли вместе с повозкой. Была ли среди пойманных конокрадов девушка, никто не мог сказать. Как он вернулся к Смитам на ферму, он не помнил. Не помнил и того, как просил остаться у них и просил ли вообще. Помнил только серьезные и сочувствующие глаза Энни Смит. ...Легкое движение, смутная тень. И он, уже повернувшившийся идти к дому, бросается в темноту... навстречу этому движению *** - А все-таки он ждет, - сказала Энни. - Каждый день, и обязательно от начала заката до самого-самого конца. Ну то есть до темноты. - Ждет, доча, - медленно ответил Джон Смит. - Наверное, ждет того, чего стоит ждать. ...Следующий день был воскресеньем, и Смиты отправились в Клуантарф. А Мон-Со остался на ферме. Как всегда. Немного удивило Энни то, что он перед отправлением как-то очень внимательно расспрашивал ее родителей и сестру о том, что нужно сделать на ферме до их возвращения. Вроде должен был уже все и так знать. А когда они вернулись из города, Мон-Со на ферме не было. Все было прибрано, стойла и кораль были идеально вычищены - Энни не могла припомнить, чтобы их старая кобылка выглядела когда-либо такой довольной. Но самым странным было то, что папа, мама и Элли даже не удивились исчезновению менвита - словно вообще забыли о его существовании. И Энни, повинуясь этому заговору молчания, тоже ничего не спросила. К вечеру Элли уехала в город - как всегда; учебный год еще не начался, но у учительницы было много дел. А может, дело было в том, что Элли уже привыкла жить одна, без родителей и сестры. Энни осталась одна и весь вечер рисовала - но не звезды и диковинных людей с неземными лицами, как обычно. Сейчас рисовалась огромная гордая птица, орел, похожий на Карфакса. Энни не могла сказать, почему она решила раскрасить его перья в разные цвета, так что получилось что-то пестрое, но удивительно гармоничное и прекрасное. Надо будет попросить папу сделать рамку, подумала Энни, задув лампу и устраиваясь под одеялом. А ночью ее разбудил осторожный стук в стекло. Открыв окно, Энни увидела Мон-Со, который предостерегающим жестом приложил палец к губам. - Я пришел только попрощаться, - он говорил шепотом, но Энни отлично понимала каждое его слово. Ей вдруг показалось, что глаза менвита слегка светятся в темноте, как у кошки. - И... спасибо, Энни. Знаете, чудеса... они бывают. Он словно оборвал себя, боясь сказать слишком много. Энни слушала, затаив дыхание. - Вы не будете помнить об этом, - голос Мон-Со стал строже и жестче. - Будете помнить только то, что ждать - стоит. - Подождите!.. - Энни ощутила, как ее будто парализует взглядом менвита. Успеть сказать, надо успеть! - Я хочу, хочу помнить! Светящийся взгляд смягчился. А Энни торопливо продолжала: - Я никому не скажу, никому, клянусь. Да вы и сами понимаете... раз уж я ничего не сказала даже вам... Но мне нужно помнить все. Нужно, понимаете? Чтобы... самой ждать. И надеяться. Менвит кивнул. Энни показалось, что он улыбается, и она подумала, что никогда прежде не видела, как Мон-Со улыбается. А за миг до того, как ночь его поглотила, Энни заметила движение второй тени рядом с ним. - Стоит того, чтобы ждать, - прошептала Энни, высовываясь далеко в окно. Из ее окошка Орион не был виден - но ведь "Диавона" может лететь как-то... не совсем ровно. И может, вон та крошечная движущаяся звездочка и есть огромный межпланетный корабль, который ведет сейчас сквозь холодную космическую пустоту тот, к кому летят ее мысли и мечты.