Стоит того, чтобы ждать

Откуда-то из темноты налетел ветер. В корале тревожно заблеяли овцы, а в стойле коротко заржала старая кобыла фермера Джона. Мон-Со плотнее запахнул старую куртку. - Мон? - раздался с крыльца детский голосок, шаги, приближаясь, слышались громче - идущая разбрасывала носками башмаков гравий, которым Джон Смит заботливо посыпал дорожку к крыльцу. Потом дорожка кончилась и шаги стали почти бесшумны. - Вы замерзнете. А мама сегодня напекла лепешек, и банку с дынными цукатами открыла. И джем есть! Мон-Со не отвечал. Шла бы она в дом, эта маленькая Энни. Что, в конце концов, она может понять? - Вы... - Энни явно набиралась храбрости, - вы все ждете... чтоб они вернулись за вами? "Вернулись"! Слава звездам, это невозможно. Если бы ему выпало вернуться на Рамерию, что могло его там ждать? Приговор за дезертирство, если на Рамерии все осталось по-прежнему, или приговор от новых властей, если рассказанное Энни раньше было правдой и арзакам удалось вернуть свою свободу. - Они не вернутся, - не то успокаивая себя, не то отвечая девочке, сказал Мон-Со. - А вдруг! - с неожиданной недетской болью в голосе воскликнула Энни. - А вдруг они все ж-таки... вернутся. Внезапно Мон-Со ощутил странную сродственность - эта девочка ждала несбыточного, так же, как ждал он сам. Она хотела, чтобы "Диавона" вернулась... На секунду у него возникло сильное искушение попытаться прочесть ее мысли, но оно тут же исчезло. Девчонки... какие мысли могут быть у девчонок? - Это действительно трудно, - продолжала Энни. - Трудно продолжать верить - как будто мешок волочешь, а дорога все не кончается и не кончается. Вы знаете, Мон, мне про Волшебную страну Элли рассказывала, сколько я себя помню. И это было так обыкновенно - верить в Волшебную страну. А потом я пошла в школу. И там никто - НИКТО, понимаете! - не верил мне. Даже учитель. И знаете, что самое страшное? Мне иногда очень хотелось перестать верить самой, очень-преочень. Мне думалось, так будет легче. Потому что со мной дружил только один Тим, и ему из-за Волшебной страны ой как доставалось! В голосе девочки дрожала все та же недетская тоска, Мон-Со слушал, и ему казалось, что через эту девочку говорит что-то такое, чего он едва не лишился. А может быть, даже еще не обрел. - Это так трудно - верить, когда вокруг все думают, что ты просто чокнутая, - вздохнула Энни. - Но ведь кто-то должен это делать, правда? И даже не должен, а... не получается по-другому. Она нерешительно прикоснулась к плечу Мон-Со и тут же отдернула руку. - Вы обязательно верьте, Мон. И ждите. Чудеса - они бывают, хоть и космос, и семнадцать лет, и все такое. И я тоже буду... Обернувшись, Мон-Со увидел, что Энни смотрит на семизвездье Ориона. - Идите в дом, Энни, - стараясь, чтоб его голос звучал ласково и успокаивающе, сказал он. - Идите, я тоже сейчас иду. И... спасибо. Он подождал, пока девочка скрылась за дверью. Действительно, закат уже догорел, ночь упала на землю. Пора идти.Завтра снова будет вечер и снова будет закат, снова можно будет ждать и вспоминать... - На верху семь братьев-ветров празднуют уход солнца. Ветер свищет меж камней пустоши, дико воет в голых ветках мертвого дерева. - Хочешь, залезем наверх? Они карабкаются по осыпающимся склонам, на самый верх холма. Уна раскидывает руки, будто собирается взлететь; ветер ударяет в нее, отбрасывает назад длинные черные волосы. - Некоторые из наших людей могли обращаться в птиц. В огромных орлов. И летать... Мон-Со вздрагивает. Когда-то он тоже умел летать - пусть и не как орел, пусть в железной машине, но все же умел. Но сейчас об этом говорить не хочется. Сейчас хочется просто обнять ее, удержать, не дать ветру унести. - Хочешь, я расскажу тебе о стране, где живут такие орлы? - спрашивает он, когда они спускаются к костру. И рассказывает. Мон-Со никогда не был хорошим рассказчиком, красочно описывать у него не получается - но неожиданно для себя он увлекается, он рассказывает о сочной зелени деревьев и цветах, о голубых реках и диких скалах, на которых живут гордые отважные птицы. Тех орлов можно было уважать - как достойных противников. И вдруг ему пришло в голову, что те, кого эти орлы дарили своей дружбой, были более чем достойными. Беллиорцы Гудвинии... Уна слушает его рассказ, как ребенок. Впервые Мон-Со видит, как смягчается ее взгляд, становясь беззащитным. И лицо становится почти детским. Совсем не той жуткой маской, каким оно было, когда она узнала в одном из зрителей человека, приезжавшего за папашей Баффало. Когда "рыцари Клана" явились за папашей, человек был в капюшоне, скрывающем лицо - но никакой капюшон не скроет рефлекторного подергивания плечом. "Летчики должны быть особенно внимательны к мельчайшим деталям"... Не только летчики бывают внимательны к деталям. И позавчера он поймал взгляд Уны, направленный на это подергивающееся плечо. Она себя не выдала, их маленькое представление прошло гладко как обычно. Без папаши Баффало ножи метать перестали, Уна теперь играла роль медиума-посредника, а Мон-Со делал вид, что читает через нее мысли добровольцев из публики. По-настоящему читать мысли он больше не пытался - после изгнания Тома его еще долго трясло. Чужие мысли, как негодная пища, вызывали несварение и расстройство сознания. И Мон-Со просто внушал человеку говорить то, что было нужно. Охотно подтверждать то, что говорили они с Уной, и самому в это верить. Немудрящий трюк вызывал бешеный восторг у беллиорцев. Но когда он увидел после представления, как Уна провожает взглядом примеченного мужчину, как седлает кобылу, как сосредоточенно укладывает ножи в сумку на поясе - сразу понял все. И первым порывом было - приказать ей даже не думать о мести. Сам он, зная то, что он знал, и не думал мстить за папашу Баффало. Не его дело решать, кто прав. Приказать - это казалось самым простым. Как когда-то рабам-арзакам. "Рабам"... Мон-Со остановился. Уна - не рабыня и не должна становиться рабыней. Иначе хрупкое равновесие в его сознании будет безнадежно нарушено. И он просто встал между ней и Чоу, не давая дотронуться до лошади. - Пропусти!.. - Ты не поедешь за ним! - Не тебе меня останавливать! Тогда он рассказал... Пересказал все, что увидел, пока расспрашивал Тома. - Это неважно. Он все равно должен умереть, - тихо и жестко сказала Уна. И Мон-Со кивнул. - Но не так. "Не от твоей руки. Не от руки вообще". На следующем представлении Человек-с-подергивающимся-плечом снова стоял в толпе. Мон-Со еще раньше продумал весь план действий - все казалось простым. Самому пойти собирать деньги после представления вместо Чеппи, подойти к объекту... Но вот это простое оказалось невыполнимым - старый Чеппи, который обычно обходил зрителей, делал это с шуточками и прибауточками, угодливо изгибаясь. Но, подходя к зрителям, Мон-Со понял, что не сможет так. Не сможет сгибаться и кланяться, не сможет заискивающе улыбаться и прятать глаза. Не сможет этого физически. И он просто шел, стараясь не глядеть в глаза людям, которые перешептывались и почти робко клали в шляпу серебряные доллары и медные центы. Шепоток сопровождал Мон-Со, полз по обе стороны, то тише, то громче. - Тебе не стоит так задирать нос, красношкурая дрянь. Это произнес он, Человек-с-подергивающимся-плечом. Мон-Со поднял глаза, поймав взгляд человека. Поймав и связав своим взглядом. "Ты не пойдешь домой... ты пойдешь к дороге, к обгоревшему дереву". И Человек тревожно задергался, как рыба на крючке, зрачки его забегали, силясь уйти от взгляда менвита. На дело было уже сделано. Мон-Со отвел взгляд и человек, все еще чувствуя себя трепещущей рыбкой, потянулся к жилетному карману и извлек оттуда новенький доллар. - Ладно... - проговорил он сквозь зубы. - Подавись. После представления они уехали - не оставаясь на ночлег, не отдыхая. И близнецы, и Эйб-карлик, и Чеппи повиновались беспрекословно. И даже Уна ничего не сказала. Слух о том, что судья Эсквит из Принстауна повесился на том самом дереве, на котором вздернули убийцу его дочери, нагнал их только через неделю.