Посмотрим, что будет дальше...

      На следующей репетиции оркестру все-таки удалось услышать нового оркестранта. И все кто сидел рядом с новеньким были под впечатлением…        — Каин, он так прекрасно играл! Я даже на мгновение забыла свою партию. Ох, ты не представляешь. — мечтательно закатывая глаза, произносила Анхель, сложив руки на груди, сидя на кухне напротив брата. — Каин, ты тут?       Но ответа не последовало, ее брат последние два дня пребывал в какой-то прострации, отзывался лишь с третьего раза и старался всячески избегать взгляда сестры, да еще и от общих знакомых с оркестра бегал.       С той репетиции он ушел довольно рано, как только Вельскуд объявил об ее окончании, сразу скрылся за дверьми. Это очень напрягало его сестру, да и всех, кто знал Каина, который ни за что не оставил бы сестру одну. Но тут он ушел раньше, а дома явился лишь под вечер, не говоря ни слова, заперевшись в своей комнате, оставляя сестру с ее тревогой наедине.       А на следующий день после репетиции близнецы узнали, что их дирижер заболел и вроде как даже собрались прогуляться по центру Сейтхэвэна, но проулка выдалась недолгой, Анхель пришлось оставить брата, потому что ей позвонил очередной ухажер и, несмотря на все порывы сестры отказаться от смутной идеи сходить на свидание, под уговоры брата девушка ушла, оставляя Каина вновь наедине с собой.       И вот сейчас тело было на кухне, а мысли явно за пределами ее:        — Каин, пожалуйста, ты меня пугаешь. — голос девушки чуть дрогнул, а в глазах ее читалась тревога, такое поведение брата ее тревожило многим сильнее, чем даже задолженность по квартплате.        — Все хорошо, — все-таки ответил юноша, отодвигая от себя завтрак и натыкаясь на хмурый взгляд сестры. - Нет, я не хочу есть, прости меня. Кстати, я слышал как играл Герант. Что ж… на один талант в нашем оркестре больше стало.        — Каин. Сегодня Алесса приглашала меня к себе с ночевкой… я могу тебя оставить? — с опаской произнесла девушка, поднимаясь из-за стола.        — Сходи. Ты давно не была со своими подругами. Мне даже кажется, когда я вернулся из семинарии, ты совсем забыла о них. Не беспокойся обо мне. Все хорошо. И пожалуйста… лягте там все-таки ночью спать. А то я знаю вас. Всю ночь будете болтать о чем-нибудь или смотреть сериальчики, а ты еще можешь и в карты проиграться. — усмехнулся парень, целуя сестру в щеку и отправляясь в свою комнату.       Спустя час, щелкнул дверной замок, оповещая, что Анхель покинула квартиру. Оставшись наедине с огромной квартирой, руки Каина инстинктивно потянулись к тумбочке у его кровати. Смахнув с деревянной утвари листы с нотами для фортепиано, юноша потянулся в первый ящик тумбочки, дрожащими руками выуживая из нее предметы, которые не мог все выкинуть. Предметы, которые своим видом напоминали о болезненном прошлом.       Первыми был розарий. Черный, холодный… юноша аккуратно повертел его в руках, вспомнив, как при чтении молитвы, за ним стоял Йохан. Осторожно подбирался к своему ученику, боясь нарушить это таинство, дожидаясь, когда молодой человек закончит шептать Mysteria Luminosa*. Когда же юноша закончил читать молитву и отложил розарий, его сразу же сгребли в охапку, крепко обнимая сзади за поясницу. От неожиданности Каин охнул и смущенно взглянул в глаза своего наставника, который так тесно прижимался к нему и положил свою голову на плечо парня, прикрыв глаза.       Отдернув ворот плаща своего подопечного Йохан мягко коснулся губами шеи. На все возражения молодого человека, наставник отвечал коротким поцелуем то в шею, то в щеку, то в скулу. Спальня, в которой поселили Каина, была маленькой и рассчитанной на двух семинаристов, но, волей самой Богини, к нему тогда еще никого не подселили и сейчас он и его наставник были одни тут. Лишь в воздухе витал еще дух прочтенной молитвы, но и он в скором времени улетучился, стоило им двоим опустится на кровать. Как святость исчезала, уступая место греху. Греху страшному, но таком сладкому. И в его власть отдавались двое, зная, что пути назад нет для них двоих уже. Да и зачем стремиться ввысь, смыть с себя это, если ты падаешь с человеком, которому готов отдать всего себя? Вот уже губы скользят по оголенным ключицам, а руки постепенно стягивают черный плащ, который сейчас только мешался. Затем стягивая и остальную мешающую одежду, шепча что-то невнятное своему ученику, который уже отдался во власть терпкой и сладкой страсти, что ядом проникала в сердце и заставляла ногтями впиваться в кожу наставника, подниматься на локтях и тянуться к его губам, обвивая руками шею и укладывая Йохана на себя. Оба впервые совершали столь страшное падение, обоим было страшно, но присутствие любимого человека рядом успокаивало и оттеняло стыд, который бил по остаткам разума, где-то на задворках, впоследствии уступая и сдаваясь на милость пошлости и звериной страсти, овладевающей двумя служителями Богини.       Все произошло слишком быстро, по спальне раздался сдавленный вскрик, когда в Каина едва вошел его наставник, но мягкие поцелуи, которыми старался успокоить своего ученика Йохан, все-таки сдабривали колющую и разрывающую внутри боль. Толчок, еще одно плавное движение… мысли несутся ярким разноцветным вихрем по воспаленному и одурманенному сознанию, мешают ухватиться за что-то одно. И где-то на самых-самых задворках, куда не добрались всепоглощающие страсть и похоть, билась одна мысль, что от всего этого никогда не избавиться. Но равномерные и размеренные толчки внутрь узкого и горячего тела стирали из мыслей обоих неприятные думы, застилая все пеленой наслаждения и удовлетворения.       Воспоминания были такими яркими, что Каину и не пришлось закрывать глаза, он просто перебирал четки розария в руках, бусинка за бусинкой. Наконец, юноша откидывает розарий на другой край кровати, закрывая лицо руками и буквально сгибаясь к своим коленям.        — Богиня, что мы сотворили?.. — тихо шепчет Каин, прикусывая губу до крови, стараясь хоть болью отрезвить свой разум, который не желал возвращаться из приятной неги воспоминаний.       Память бьет по больному, восстанавливая в сознании картины того, что было, она заставляет совесть сжимать в своих руках сердце, а любовь виниться во всех грехах совершенных. Но вместе все это расползается тянущей болью в душе, которая достигает своего апогея и даже переходит в физическую, заставляя жмуриться и сжиматься комком на кровати. Велико желание позвонить тому, по кому так терзается душа, тому из-за кого все эти муки. Позвонить, попросить прийти, попросить оставить службу, оставить пусть служителя Альтеи, рассказать о тех предательствах в семинарии, рассказать насколько пропиталось все в священных обителях ложью, рассказать обо всем, убедить…, но Йохан так предан своему делу, пусть и смог запнуться о камень под названием Каин, но все равно в глубине своей души он оставался верным своей богине, оправдывая все это великой любовью.       В руках уже покоится телефон с открытой адресной книгой. Пианист знает, что стоит только попросить и он вернется. Но стоит ли ломать чужую жизнь? Стоит ли умолять Йохана бросить то, что он так любит, во что так свято верит, ради этого эгоистичного желания? Конечно же нет. Тяжело вздохнув, прикрыв глаза, парень положил телефон на тумбочку. Он знает, что Йохан все еще любит его и что ему тоже больно, но и службу он свою тоже любит и от этого осознание того греха, который они совершили в стенах семинарии, тяготит его светлую душу. Каину ни к чему страдания того, кого он любит всей душой, а посему нет ему места рядом с этим светлым человеком, рядом с этим ангелом, что спустился с небес.       В голове замелькала какая-то навязчивая мысль, что сидеть дома было просто невыносимо. Подойдя к шкафу, в глаза бросился бережно сложенный плащ, надев рубашку, брюки и теплую кофту сверху, музыкант надел и этот старый плащ, который хранил не только трепетные воспоминания, но и чудесным образом сохранил в себе запах ладана и церковных свечек. Накинув сверху теплый шарф и надев высокие сапоги, юноша поспешил покинуть квартиру, пешком отправляясь гулять по зимнему Сейтхэвену.       Морозный воздух отрезвлял, позволял воспалённому сознанию остыть, а терзающейся душе успокоиться. Ноги носили музыканта по узким улочкам большого города, заводя то в один магазин, то в другой. Желания что-либо покупать не было, посему Каин не прикупил ничего, но, проходя мимо парикмахерской, желание изменить себя и начать это дело с прически взяло верх и не подверженную таким авантюрам душу понесло именно туда.       Спустя час, а может и два, Каин успел избавиться от белизны в волосах, изменив цвет их кардинально, белоснежные словно свежевыпавший снег теперь были черными, как самая непроглядная ночь. Также Каин изменил и их длину, бывшие ранее длинные волосы, которые доставали парню до поясницы, теперь едва доставали до его подбородка впереди, а сзади едва закрывали шею.       «Градуированное и немного удлиненное каре, почему бы и нет? Ведь если меняться, так совсем!» — именно этими мыслями сопровождалось превращение Каина из длинноволосого блондина, в коротко стриженного брюнета.       Поумерив свой пыл и убавив желание наломать дров или окончательно сменить самого себя, юноша зарулил в ближайшее кафе, чтобы подкрепиться. И вот надо же было именно там оказаться его другу из семинарии — Вильяму, которого Каин старательно не замечал до последнего, пока Вильям сам не подошел к нему.        — Привет, а тебя сразу и не узнать, Каин, богатым станешь. — рассмеявшись и похлопав по плечу, с разрешения Каина парень сел напротив своего друга. — Как поживаешь?       Вздохнув и собираясь с силами, нынче брюнет приготовился рассказывать все, что случилось за их долгую разлуку. Ведь Вильям оставил путь служения богине незадолго до того, как Каина забрали в другую семинарию.