Посмотрим, что будет дальше...

      Заехав в кафе, Каин и Йохан расположились в самом углу у окна. Оба парня заказали кофе.       — Я был на вашем последнем концерте… — нарушает повисшую тишину Йохан, выдергивая своего бывшего подопечного из раздумий. — Вы прекрасно сыграли.       — Возможно, когда-нибудь я сыграю только для тебя соло, — горько усмехнувшись, произносит юноша, отворачивая голову к окну. — Сколько времени уже прошло?..       С другой стороны кафе люди быстро спешили по своим делам. Вот мамочка отчитывает маленькое свое чадо за то, что тот не хочет идти куда-то. Вот мужчина с дипломатом спешит по своим делам, нервно бросая каждый раз взгляд на дорогие наручные часы. Или же группа подростков идет, бурно обсуждая что-то. Все заняты своими делами. Все куда-то смешат. Все…       От чего-то сердце так сжалось, что Каину пришлось сжать губы, опустить голову. От чего-то бледные пальцы схватились за гладкую поверхность белоснежной чашки с кофе, словно она была спасительным кругом для юноши.       — Обязательно буду ждать этого, — наконец нарушает тишину засмотревшийся в окно мужчина, замечая такое поведение. Нежный, слишком нежный голос бывшего наставника заставляет Каина всеми правдами и неправдами молиться, чтоб его собеседник замолчал и перестал так тепло и с такой любовью смотреть на него. Него — того, кто бросил всё, чтобы заниматься музыкой, того, кто оставил всех и отрекся от всех принесенных обетов и клятв в семинарии, того, кто оставил друзей ради эгоистичного желания.       — Никогда не жалей ни о чём, — ласково произносит Йохан, как бы предугадывая мысли своего ученика, видя то, как Каин напрягся, стоило только священнику заговорить. — Это твой выбор и твой путь. Тебя никто никогда не будет осуждать. Не сомневайся в себе.       — Ты приехал, чтобы приободрить меня? — голос дрожал, но музыкант старался скрыть это.       — Не только… я… Богиня, Каин, я приехал, хотел увидеть как ты, как сестра твоя. Может, нужно тебе что, — тон приторной ласки и нежности, который свойственен священникам, рушится о пронзительный взгляд лазурных глаз ученика. — Ну и по кое-каким делам церкви…       — Так бы сразу и сказал, а то «ради тебя»… — юноша берет паузу, чтобы чтобы добить уже успевший остыть кофе. — Ты же понимаешь, что всё закончилось тогда, когда я покинул семинарию.       Пианист старается не смотреть на Йохана, блуждая взглядом по шероховатой поверхности стола, переводя взгляд вновь в окно, отмечая еще спешащих по делам людей. Старается даже украдкой не замечать этой печали в глазах, этого сокрушенного вида человека, которому когда-то давно юноша доверил всего себя, а после вероломно сам же отобрал назад. Боль, вина и какая-то тянущая, ноющая тоска просыпалась внутри Каина, огромной змеей ползая по душе, вгрызаясь своими ядовитыми зубами в сердце, впуская свой уничтожающий яд, от которого несчастная душа корчилась и медленно погибала. Но здравый смысл был верным защитником юноши, выступая эдаким рыцарем, пронзая шипящую змею, залечивая раны на сердце тем, что иначе нельзя было. Нельзя было больше оставаться там, нельзя было больше быть с Йоханом. Нельзя было больше любить его, это было неверно.       После ухода из семинарии пустоту, которая образовалась от этого поступка, заполняла музыка. Еще там пианист все свое свободное время тратил на обучение игре на этом инструменте, сначала бессознательно долбя по клавишам, пока этого насилия над инструментом не заметил священник из Сноуриджа, который по каким-то делам оказался в семинарии Сейтхэвэна. Заметив мальчишку, что без раздумий тыкал по клавишам, священнослужитель разглядел некий талант в нем и забрал Каина с собой. Там юноша обучился игре на фортепиано, не выходя из-под покровительства церкви, и даже выезжая с концертами в другие семинарии Альтеры, так как, по мнению многих священников, у ученика оказался огромный талант. И в один прекрасный момент, когда Каин выступал в Ведьминой Топи, его увидел Йохан. Уже тогда молодой священник со смущением отметил, что этот музыкант способен был только языком клавиш заставить других дрожать от волнения или же плакать от счастья, а возможно, и тоски, проникаясь той песней, которую пел инструмент под ловкими пальцами юноши.       Тогда еще будущий наставник нашел в себе силы и первым подошел к талантливому юноше, предлагая тому остаться в Топи и обучаться дальше под началом Йохана и заодно распространять столь чудесную музыку в этом месте. Месте, где церковь пока имела мало влияния. И Каин согласился. Согласился, как только увидел эти добрые и наполненные нежностью глаза.       Со временем отношения между учеником и наставником эволюционировали в нечто более страшное, более серьезное. И каждый из них, в попытке скрыть свои чувства к другому, срывался. Но срывался по-разному. Один искал утешения в музыке, в приглушенном звучании клавиш в темном, наполненном лишь тусклым лунным светом, помещении. Другой в книгах — книгах, которые уносили в свой мир, стараясь затушить огонь в душе. Но долго ни один из них так не мог, и однажды, когда в комнате не оказалось никого, кроме них двоих, душа музыканта не выдержала, заставив того признаться сразу во всех своих чувствах, высказать все уже не музыкой, а словами, постоянно запинаясь о каждое слово, опуская взгляд в пол, буквально тараторя признание, тонувшее в невнятном мычании будущего священнослужителя. Ожидая встретить строгий и осуждающий взгляд, услышать холодный голос, Каин поднял лазурные глаза на наставника, прикусывая треснувшую губу, но вопреки всем ожиданиям в глазах Йохана было видно лишь нарастающую печаль и невероятную радость одновременно.       — «Ведь это грех…» — шепотом говорит наставник, и эта фраза на долгое время врезается в память ученика. Но мягкие пальцы скользят по покрасневшей щеке пианиста и тонкие губы робко прижимаются к искусанным губам музыканта, не требуя ответа, лишь даря тепло и стараясь стереть всю вину за то, что происходило между ними сейчас.       А дальше были тайны, они погрязали во лжи, стараясь скрыть эту порочную связь. Голоса не выражали эмоций, но взгляды, брошенные случайно и наполненные тоской от того, что нельзя было бросить все и сейчас же прижаться к желанному телу, нельзя было скрыть. Ложь изматывала, отравляла сердца… и первым не выдержал Каин. Разрывая собственное сердце и душу, холодно извещая наставника об уходе. Отворачиваясь, чтоб не видеть тоску в его глазах, не чувствовать боль в душе и уходя прочь, надеясь, что время со своим ходом залечит раны, нанесенные им самим. Но время не лечило, отставляло боль на задний план, перенося те события в место, имя которому «прошлое». И вот это самое «прошлое» вновь тут, вытаскивает боль наружу, заставляет пианиста съежиться, а сердце сильнее сжаться под печальным взглядом этих прекрасных глаз.       — Как пожелаешь. Я всегда готов помочь тебе, если понадобится, — наконец, найдя в себе силы, вновь говорит Йохан, выстраивая очередную стену из неимоверной сладкой ласки и огромного понимания в голосе.       — Довольно, Йохан. Я ушел не потому, что меня пугала мысль о том, что нашу связь раскроют. Я ушел от всего этого, от лжи в голосе и притворства, Йохан. Неужели тебе понравится? Это не то, я вижу все, вижу эту ложь и меня уже тошнит от нее! — пальцы неприятно проходятся по столу, грозясь оставить на деревянной столешнице неглубокие борозды, в глазах бушует гнев, раздражение, и только на самом дне черных зрачков плещется печаль и отчаяние, голос запинается о имя бывшего наставника, друга, возлюбленного; заставляет отвернуть свою голову от него, взглядом блуждать по соседним столикам: вот в противоположном углу разместилась парочка, держась за руки, они говорят друг другу всякую влюбленную чушь; за другим сидит компания из друзей, бурно обсуждающих что-то; между столами слоняется официантка, ожидая, когда подвернется какая-нибудь работенка.       — Каин… — стена вновь разрушена, разрушена и сдержанность, которая теперь не препятствовала дрожи в голосе священника. Слов больше не было, не было смысла говорить что-то тому, кто все уже решил и давно ушел. Священник мог только повторять имя того, кто остался навсегда в его сердце, ломая не только себя, как он думал, но и едва держащегося юношу напротив.       Названный именем первого предателя поднимается с места, оставляя немного денег за кофе, направляясь прочь из кафе и оставляя священника наедине с его мыслями. Ноги несли юношу куда глаза глядят, уводя в холодный и пустынный парк. Летом здесь много народу, но в такое время это прекрасное место пустует, и лишь немногие решают заглянуть сюда, чтобы полюбоваться увядшей природой, готовящейся ко сну — долгому зимнему сну.       Уйдя так быстро, Каин не мог заметить блеснувших в глазах наставника слез, не видел, как Йохан еще около часа сидел, закрыв лицо руками и беззвучно глотал соленые слезы. Да и не хотел этого всего замечать. Ему уже хватило, хватило, чтоб понять, что эта встреча ломает его, заставляет вновь окунуться в то, что было брошено позади.       В дверь квартиры настойчиво стучат, и изрядно уставшая от долгой прогулки девушка лениво открывает дверь. На пороге ее встретил смуглокожий блондин, которого она ни разу еще не видела. Он протянул девушке чехол с ее альтом, сразу же отвечая на вопрос, застывший в ее глазах:       — Каин оставил у меня в машине… Вы ведь Анхель? Я Йохан, бывший наставник твоего брата. К слову… его всё ещё нет дома?       Девушка приняла кофр со своим инструментом, предварительно выйдя за порог квартиры, так как, по ее мнению, передавать вещи через порог — плохая примета.       — Нет… он обещал приехать раньше, чем я, но когда я пришла, его не было… — немного растерянно проговорила девушка, ведь для ее брата такое поведение было непривычным.       Но только стоило произнести девушке это, как на лестничной площадке появилась светлая макушка ее близнеца. Заприметив наставника и сестру на пороге, Каин постарался как можно более быстро зайти в квартиру и скинуть с себя пальто, ретируясь в свою комнату под непонимающий взгляд сестры.       — Я… пойду. Всего доброго, Анхель, — печально улыбнувшись, изрек священник, также стремительно покидая порог квартиры и быстро спускаясь по лестнице.       — Постой… — дева не успела договорить, так как новый знакомы быстро покинул лестничную клетку. — Те…       Закрыв дверь за гостем и поставив кофр на тумбочку, девушка на цыпочках заглянула в комнату брата. Близнец ее сидел за синтезатором, что стоял в углу комнаты. Включив его, юноша плавно прошелся по клавишам инструмента. Звук синтезатора был не такой, какой у настоящего фортепиано, но электронный инструмент стоил гораздо меньше. Каин мягко коснулся пластмассовых клавиш инструмента, извлекая из него синтезированные звуки. Пусть они и были не такими насыщенными, как у реального инструмента, но под ловкими пальцами талантливого юноши все это блекло. Руки плавно скользили по клавишам, выказывая деве всю боль ее брата, невольно передавая и ей частичку его отчаяния и тоски, заставляя ее замереть на пороге и плакать вместе с инструментом, плакать за брата, который не смел проронить своих слез на белые и черные клавиши. Девушка видит лишь затылок брата, но чувствует, что в уголках его собирается влага, из-за которой ресницы слипаются между собой. Осечка, палец скользнул мимо. Из-за пелены, застилающей взор, уже невозможно различить клавиш, и юноша сокрушенно опускает голову, вытирая глаза большим пальцем.       Найдя в себе силы отойти от шока, альтистка медленно ступает к брату, обнимая его за шею. Ей не нужно слов, она просто хочет забрать часть тоски и боли своего брата, облегчить груз, висящий на его душе. И у нее это получается, одно ее присутствие дарит юноше ощущение спокойствия, растворяет все мрачные думы, заполняя все светлой негой умиротворения.       Они бы стояли так очень долго, но время не ждет никого, а дел еще было много. С неохотой девушка выпустила из объятий сидящего неподвижно брата, целуя его в макушку и молча уходя на кухню. Каин поспешил пойти за ней, зная, что его сестре может понадобиться помощь, заодно и планируя совсем отвлечься за обычными бытовыми делами.       Закончив со всем к вечеру, брат и сестра решили, что их соседям не хватает хорошей музыки и принялись вдвоем разучивать оркестровые партии. Поняв, что все-таки разучивать произведение отдельно от оркестра тяжело, близнецы отправились спать. За вечер они говорили мало, потому что не нуждались в этом. Анхель не хотела приставать к брату с расспросами, видя его состояние, а тот не хотел сегодня разбрасываться на слова; лишь сестра удерживала его от шага в пучину отчаяния и безысходности.       Каждый из близнецов засыпал с разными думами. Дева думала о том, что неважно, хочет брат этого или нет, но она поможет ему. А юноша засыпал с одной мыслью, которая служила спасительным кругом, что он сделал так, как должен был, что нельзя было иначе.