Consider me fuckin' dead

Жизнь у Джонни была особенной лишь потому, что всегда пестрела яркими красками и оттенками, была многогранной, разносторонней и такой, которую с преогромным удовольствием хотелось проживать день за днём, невзирая на трудности и преграды. Джонни всегда свою жизнь любил, ценил и воспевал, не позволяя себе тратить её на внимание к неприятным мелочам; он боготворил данную кем-то свыше возможность развиваться, проводить время с друзьями и семьёй, сочинять музыку и писать тексты, наслаждаться компанией любого доброжелательного человека, волей-неволей попавшего в круг знакомых. Но последние полгода, с момента сказанной врачом фразы, такой холодной, нещадной и почти равнодушной, жизнь, мир и всё рядом стоящее превратилось в однотонное бледно-серое пятно с синими, похожими на сосуды, точками, кои в действительности являлись простыми людьми. Теперь Джонни, некогда философствующий о позитивном образе мышления и о том, что во всём плохом нужно уметь находить хорошее, некогда беспрестанно улыбающийся, коротающий вечера с парнями за парой бутылок пива и громко смеющийся, забыл о значении слова «улыбка», пил в одиночестве и смеялся только психовано и по-сумасшедшему, до горючих слёз где-то в уголках глаз срывая связки. Всё то, что его окружало, всё то, что когда-то отдавало множеством цветов и запахов — всё погрязло в чёрно-белые тона какого-нибудь старого советского фильма. За эти полгода мир для Джонни стал помойным ведром, отвращающим одним своим существованием. Джонни забыл, когда в последний раз виделся с собственной семьёй и друзьями. Забыл, когда в последний раз трепал малышку Эйву по светлым вьющимся волосам, забыл, как звучит её детский хохот и забыл, каковы по ощущениям её искренние крепкие объятия, когда-то способные исцелять и воскрешать. Джонни забыл, когда в последний раз целовал жену Азию, забыл, когда в последний раз видел её расплывшиеся в ласковой улыбке губы, забыл как сияют её карие глаза и забыл чувство, захлёстывающее каждый раз, когда он сжимал её руку в своей. Ещё Джонни забыл, когда в последний раз слышал, как Чарли стебётся над Мэттом, забыл, каковы на вкус фирменные закрутки от Дилана, забыл разгорающийся внутри костёр, когда Джорел дружески сжимал его плечо, и забыл, насколько доброе у Дэнни выражение лица. Джонни забыл всё вплоть до смысла своего существования, заперевшись в свободной квартире и послав каждого нахуй, настрого наказав забыть сюда дорогу. Первые полтора месяца прошли в решительном отрицании заключения на бумажке, потому что принимать как должное тот факт, что ты на официально-заверенном уровне шизик, не хочется никому. Отказываясь верить врачам-долбоёбам, письменно подтвердившим его статус как сумасшедшего человека, но сражаясь каждую ночь с демонами, Джонни оставался самим собой. Он оставался примерным сыном, что не забывал несколько раз в неделю звонить родителям, отличным отцом, который покупал своему ребёнку всё, что бы та не захотела, заботливым мужем, помогающим супруге на кухне и радующий её незначительными подарками, и верным другом, не позволявшем себе не помочь нуждающемуся. Но под конец второго месяца, он, подобно мраморной статуе, начал ломаться. Сначала образовались небольшие трещинки в виде лёгких, но хорошо ощущаемых покалываний в области сердца. Потом, ещё через какое-то непродолжительное время, принялась сыпаться кладка, серой пылью оседая где-то под ногами. А после, части выстроенного тела стали откалываться и отлетать, падая на землю и разбиваясь на миллионы кусочков. На третий месяц от величественной статуи не осталось ничего, ни руин, ни пыли. Джонни перестал выходить из дома, прекратил подачу солнечного света путём зашторивания каждого окна, оброс щетиной, активно сводил на нет запасы имеющегося спиртного и перешёл на тяжёлые наркотики, из-за чего испытывал непреодолимые и непередаваемые острые боли внутри. Он не отвечал на звонки и сообщения, игнорировал гулкие, барабанящие удары по входной двери, не появлялся ни в какой сети и с бутылкой водки сидел где-то в углу, поджимая колени и разговаривая с тем, кого врачи, друзья и все знакомые не сочли существующим и вообще когда-либо существовавшим. Джонни стойко решил, что лучше умрёт один, в душащих объятиях безумия, чем позволит кому-то из близких видеть его настолько подавленным, опустошённым и ничтожным. Четвёртый месяц переживался тяжелее всего. Голос у единственного находящегося рядом друга стал громче и напористей, он всё чаще твердил о том, что ждать не нужно, нужно делать самому; пришло осознание той самой смерти, приближающейся старухи с косой и ехидной ухмылкой, пришло понимание полного одиночества и окончательной безысходности — надежды не осталось, да и не то чтобы её было много. Потом выпал снег и подолгу, ловя маленькие узористые снежинки огрубевшей ладонью и наблюдая за тем, как они таят, Джонни морщился и начинал смеяться. Рвано и нездорово, понимая, что вот так же скоро и он — растает и никому до него дела не будет, потому что потерял и проебал всё сам, ничьей вины здесь нет. Вечерами, когда безумие вновь обрастало кожей и садилось рядом, складывая руки на татуированную шею своей жертвы, состояние у той ухудшалось до невозможного. Джонни хватался за волосы, вертел головой и, вбиваясь в стык стен всем телом, что-то истошно бормотал, будто бы молился кому-то. После, помедлив и помолчав секунд пять, он кричал, стучал кулаками по всему, по чему можно стучать, включая и самого себя тоже, и умолял безумие остановиться, оставить его в покое и позволить попробовать жить заново. Но то лишь усмехалось и склоняло голову влево, сочувственным взглядом пронзая бьющегося в конвульсиях мужчину напротив. Обезумевший окончательно, дёргающийся и содрогающийся на полу, Джонни, остатками воспалённого мозга, решил исправить неисправимое. Отрывистыми движениями достав из кармана телефон, всегда зачем-то имеющийся при себе, он трясущимися пальцами по памяти набрал единственный врезавшийся по корку номер и несмело поднёс устройство у уху. — Чарли, Чарли… — в истошной попытке отдышаться протараторил он. — Пожалуйста, приходи на мои похороны… Из динамика донёсся приглушённый выдох, отчаянный и безнадёжный. Джордан сглотнул подступивший к горлу ком и, через несколько секунд молчания, не своим голосом ответил: — Парень, ты ошибся номером. Вызов был сброшен, а сжимающая телефон рука медленно опустилась на пол. Её хозяин прикусил агонизирующую губу, зажмурился и, сплетя пальцы свободной руки с невесомыми чужими, принадлежащими неугомонному безумию, тихо прошептал: — Я готов.