Consider me fuckin' dead

У Чарли под глазами огромные залежи бессонницы и отвращения к своей жизни. Он не высыпается третью неделю подряд и наивно полагает, что, затащив себя и друзей в бар под предлогом «отдохнуть, развеяться», это всё прекратится. Полагает, что, влив в себя полтора литра всего имеющегося спиртного в округе, завтра утром станет легче, ему больше не придётся глотать сотни таблеток, чтобы хоть немного поспать, а нездоровые сны, являющиеся вкупе кошмарами и яркими персональными фильмами ужасов, прекратят прокручиваться в его голове двадцать четыре на семь и оставят его, наконец, в покое, потому что крыша едет — пиздец; кажется, ещё немного и здравствуй, больничная палата с врачами-уёбками, обращающимися со всеми как с окончательно ебанутыми и безнадёжными. У Чарли перед глазами много густого дыма, а ещё пляшут размытые полупрозрачные пузырьки, спровоцированные алкоголем, и сумасшедшие люди, дрыгающие телами под безвкусную музыку, наспех подобранную смазливым парнишкой-диджеем. Чарли из «своих» последние несколько минут наблюдает только Дэна и Мэтта, остановившихся около барной стойки и пытающихся втереть что-то за жизнь бедняге-бармену, измученно закатывающему глаза и, вместо себя, подставляющему пьяным музыкантам шоты с водкой в попытке отвязаться. А Чарли за столиком у стенки сидит один, с альварезовскими колёсами в организме, со сложенными на груди руками и с чужим голосом в голове. Чарли устал и теперь подумывает, что уж лучше бы он отсиделся в этот день дома. — Надо покурить, — не понять кому бурчит он, проводя влажными ладонями по коленям и поднимаясь на ноги. — Покурить, — на всякий случай повторяет сам себе, медленными шагами приближаясь к пестрящему неоновыми лентами выходу. На улице сыро, много луж и пахнет дождём — свежим, почти благодатным. Чарли падает на стоящую неподалёку деревянную скамейку, совсем не заботясь о том, что она насквозь мокрая, недовольно шипит и, зарываясь пальцами в волосы, откидывает кепку на место возле себя. Потом достаёт из кармана пачку сигарет, вынимает оттуда одну, поджигает и затягивается, откидывая кипящий котёл назад. У Чарли есть клубок. Запутанный, чёрный клубок с торчащими в разные стороны тёмными ворсинками. Правда клубок этот без спиц и далеко не для рукоделия, потому что это лишь физически несуществующее воплощение всей той мерзости, что происходит в его жизни. Клубок-то у Чарли есть, а того, кто его может распутать — нет. Сам не в состоянии, потому что с некоторых он пор слабый и ни на что не способный, а просить о помощи боязно и стыдно, ведь он же Чарли, мать его, Син — непробиваемая и нерушимая стена, для которой любое препятствие — чушь и бред. Жаль только, что всё с точностью да наоборот. — Скучаешь? — голос знакомый, пугающий и заставляющий невольно задержать дыхание, потому что стена у самого основания начинает трескаться. Чарли поворачивается лицом к источнику звука и на секунду желает сдохнуть. Рядом с ним, на этой же самой лавочке, приминая тёмными джинсами мокрую поверхность, сидит тот самый — клубок в человеческом обличье, выглядящий в точности так, как по детству рисовал маленький Террел в своём прямоугольном блокноте на пружине, на ходу выдумывая ему историю и имя. У того, подросшего и окрепшего, теперь аккуратно выстриженные виски, блестящие в свете фонаря, зализанные назад волосы и искрящиеся безумием глаза. Недобрые, зловещие и ехидные, будто насмехающиеся и высмеивающие. — Удивлён? — Кто ты такой? — это звучит тихо и неуверенно, будто мелкий восьмилетний мальчишка, засевший где-то у Сина в груди, вдруг стал вырываться наружу, требуя свежего воздуха и свободы. — Не строй из себя дурачка, Джорди, — говорит живой кошмар, закидывая одну ногу на другую и, поёрзав, чуть переваливаясь вправо. — Сэм, помнишь? А Чарли словно оторвали язык и для надёжности заклеили рот скотчем, предварительно сунув в него красный кляп. Чарли жмурится и делает вдох, пытаясь пережить врывающиеся под корку мозга воспоминания, где он, лёжа на животе на небольшом бежевом диване, мотая ногами и воодушевлённо поджимая губы, умело выводит на клетчатом листочке очертания чей-то стройной фигуры. — Я думал, мы никогда не увидимся, — с неким прискорбием сообщает тот, безынтересно разглядывая ухоженные ногти на пальцах и затем переводя взгляд на сидящего поодаль творца. — Было интересно наблюдать за тобой всё это время, знаешь? Хреново только, что без попкорна. — Ебануться, — на выдохе произносит творец, проводя руками по побледневшему лицу. — И правда, — подтверждает другой, качая в доказательство головой. — Что-то ты какой-то напряжённый, — через пятнадцать секунд смущённо протягивает он, хмуря ровные брови. Чарли набирает воздуха в лёгкие с определённо поставленной целью, но как только собирается что-то сказать… — Даже не думай, — обрывают его сразу, — если ты сейчас заговоришь с кем-то, кроме меня, мне придётся уйти, а я ещё не готов. — Чего тебе нужно? — вместо запланированного грубо рычит Чарли, прикрывая веки и начиная истошно молиться всем существующим и несуществующим богам в надежде, что хотя бы один услышит его и прекратит весь этот ужас. — От тебя? Ничего. Я просто пришёл поговорить, узнать, как твои дела, как складывается твоя жизнь… разве это плохо? — Ты не настоящий, — бубнит он, — не настоящий. Ты, блять, просто рисунок. — Зато зацени какой, — нескромно парирует Сэм, растягивая разбитые припухшие губы в сумасшедшей улыбке. — Но, знаешь что… — он заметно груснеет, — мне, на самом деле, жаль, что всё так вышло. — О чём ты? — О том, что ты мечтал вырасти честным и правильным человеком, а в итоге… что ж, вероятно, где-то ты свернул не туда, — подытоживает воплощение. — Я, наверное, позволю себе предположить, где именно. В мужском туалете очередного бара, не так ли? Подставляя задницу лучшему другу и получая нереальный кайф от всего происходящего, я прав? Мне, признаться, тогда было неловко, совсем не комфортно, но ты так был занят ролью шлюхи, что почти вытурил меня из своей головы, — он оценивающе хмыкает и садится прямо, вытягивая ноги и свешивая со спинки скамейки локти. — На какое-то мгновение я даже подумал, что ты в порядке. То есть… не осуждать же тебя за то, что ты трахаешься с Джонни. — Ты можешь заткнуться? — шипит Чарли, гневно сжимая пальцами козырёк собственной кепки. — Хотя бы на одну ёбаную минуту? — жмурясь, риторически дополняет он. — Чувак, я двадцать с лишним лет молчал, — обиженно фыркает тот. — Знаешь, как это утомительно? С тобой, кроме как в отключке или опьянении, поговорить нельзя, да и то… спишь ты раз в неделю, а пить — толком не пьёшь. — Спишь? — с неподдельной заинтересованностью, поднимая голову и глаза. — Так это… это был ты? — От кого ты постоянно бежал? Точно, это был я, — гордо и самонадеянно, вновь широко улыбаясь. — Чёрт, я всё кричал тебе, мол, «Джорди, подожди, это ведь я — Сэм», а ты либо уносился прочь, либо просто просыпался. Мудила. И тишина, будто тоже став осязаемой, приземляется в небольшом промежутке между этими двумя, невесомо опуская ладони им на плечи и прижимая их к себе как родных детей. Тишина не напряжённая и не подающая в мозг раздражительности, она мягкая и пахнет травой. Чарли прикрывает глаза, надеясь, что, открыв их, всё закончится. Кошмар исчезнет ещё на озвученных лет двадцать и даст ему шанс реабилитировать свою пущенную по пизде жизнь. Чарли хочет обвинить во всём происходящем колёса, что полчаса назад всучил ему Дилан, оживляя свою оправдательную речь какими-то восторженными мексиканскими фразочками, понятными только ему самому. Чарли не собирается признавать — и признаваться — что, на самом деле, посудив разумно, понимает, что ничей вины, кроме своей собственной, в сложившейся ситуации нет. Он сам позволил себе утонуть. Сам отвёл лодку к середине озера и сам, не умея плавать, прыгнул в воду. — А знаешь, почему тебе взбрела эта идея с баром? — Сэм морщится и поворачивает голову к Чарли, который в ответ смотреть на него может только исподлобья. Тишина медленно поднимается с места и, огладив острый и округлый подбородки, уходит. — Ты думаешь, что Джонни снова потащит тебя в толчок, да? — с нотками сочувственности в голосе. — Думаешь, что вы снова перепихнётесь и заживёте совместной жизнью? — теперь насмешка. — Идиот, — пренебрежение, злость. Чарли одёргивает вперёд руку и смотрит на часы, полагая, что на сегодня шоковой терапии будет достаточно. — Всё ещё пытаешься убежать? — комментирует Сэм, недовольно хмурясь. — Не ищет тебя никто, Джорди, не надейся. Даже Рейгану ты нахуй не нужен, — усмехается он. — Ты ведь, долбоёб такой, весь вечер как ревнивая бабёнка пялился на него и его старого приятеля, которого он повстречал в баре, в который его привёл ты, вот так ирония, правда? Тишина снова возвращается на какое-то время. Снова садится и снова обнимает, только теперь, позади одного живого и двух воплощений стоит печаль. Чёрная, одинокая, с театральной слезой на щеке и с переживающим взглядом. И потом, когда один из двух вновь начинает говорить, первая, так же медленно поднявшись и погладив, делает несколько шагов назад, отступая и оставляя после себя лишь последнюю. — Мне действительно жаль тебя, Джорди, — говорит тот. — Жаль, что из классного, фантазирующего и мечтающего пацана, ты превратился в ничтожный кусок мяса, плюющий на всех и каждого… — Замолчи! — чуть громче обычного, прикрывая ладонями уши и сдавливая виски пальцами. — Жаль, что мальчишка, которого я так любил, превратился в… — Завали ебало! Чарли вскакивает с места, откидывая лежащую на коленях кепку на сырую землю, и пару секунд неподвижно стоит на одном месте, продолжая всем своим телом наклоняться вниз, поддаваясь боли и правдивости сказанного. Потом ему на плечо кладут руку, а он шарахается как от разряда тока, распахивая глаза и поджимая дрожащие губы. Перед ним стоит невысокий, плотного телосложения мужик, числящийся здесь охранником, судя по надписи на груди. — Вы в порядке? — спрашивает он. — Да, да… всё нормально, — лжёт другой, оглядываясь по сторонам и теперь самостоятельно выискивая взглядом оживлённый рисунок. — Немного переборщил с выпивкой, — наигранно улыбаясь, оправдывается он. — Вы с этим делом поосторожнее, — добродушно советует стоящий напротив и, кивнув головой, возвращается ко входу в бар. Чарли ещё минуты три озирается, осматривается, размышляет и наспех выкуривает две сигареты, окончательно и бесповоротно решая, что нужно в жизни что-то менять. Обратно в душный зал он заходит нехотя и почти сразу же хочет вернуться на улицу, но, заметив грустно копающегося в стакане Джорела, вдруг оживает и чувствует, что дышать в какой-то момент становится легче. Но схватившие за запястья чужие пальцы словно вновь забивают лёгкие гарью, дымом и отвращением к самому себе. — Я тебя обыскался, — шепчут ему на ухо. — Где ты был? Чарли резко и грубо разворачивается в рейгановских объятиях, размыкает их и, сделав вдох, говорит: — Иди нахуй. — Чего? — Джордж хмурится. — Ты мало выпил, что ли? — Если ты не понял значение фразы «иди нахуй», то советую заняться её изучением, потому что всю оставшуюся жизнь от меня ты будешь слышать именно это. Удачного вечера, дружище, — и хлопнув мужчину по плечу, Чарли решительно двигается к столику, там подсаживается к Джею, пододвигает к нему полный стакан с виски, хватается за идентичный и, кивнув, залпом выпивает всё содержимое. Печаль встаёт рядом и осторожно кладёт ладонь ему на голову. Сэм, опираясь на прилежащую стену, устало вздыхает. — Долбоёб ты, Джорди, сам же через час побежишь к нему.