Калейдоскоп

В мире есть тысяча способов разлететься на осколки, но у Джексона свой, проверенный и всегда срабатывающий — Стайлз. Уиттмор сжимает его ладони в своих, в полумраке тихо выдыхает, чтобы не разбудить, потому что это, блять, тяжело. Завтра утром ему устроят выволочку — Дерек в миллионный раз учует возле Стилински горьковатый и опошленный запах Уиттмора. Но удержаться невозможно. Мальчишка слишком крепко спит, и едва ощутимых прикосновений не почувствует, а это единственный способ побыть рядом. Идиотская видимость физической близости. Но Джексон просто загибается. Ему слишком тошно от мысли, что совершенно также чувствует себя Айзек. Потому что тот слишком преданно и долго смотрит, не отводит взгляд даже тогда, когда Джексон словно одержимый скачет вокруг Стилински. Дерек запретил приближаться к его человеку — расстояние не должно превышать десяти метров. Пространство лофта усложняет эту задачу и ему приходится жаться в углах и ходить по стеночке, чтобы доказать свою преданность. Чтобы Хейл не выгнал на улицу, потому что на улице нет Стайлза. Он только здесь, в лофте, всегда возле Дерека, и единственный способ тешить себя напрасными надеждами — быть в стае. Но сейчас, блять, сейчас запах Стайлза забивается в ноздри, опьяняя круче алкоголя, обдалбливая лучше любой наркоты. Сейчас в лунном свете все кажется не реальным, и утро наступит еще не скоро, и нет никого, кто мог бы видеть их, за исключением стаи оборотней за стенами, которые в тысячный раз чуют напряжение — Джексон снова прикоснулся к запретному. И, может быть, Питер утром снова вступится, пригрозив расцарапать племяннику горло, потому что он, в принципе, сильнее и без стаи; может быть Айзек в какой-то тупой покорности придет и пометит Стайлза своим запахом, чтобы поддержать Джексона; может быть, Эрика снова залижет его раны, обняв и поскуливая в шею. Но Стайлз так смешно посапывает, а ночь вбирает в себя всю боль. Джексону слишком тепло и уютно, слишком плохо от осознания того, насколько Стилински идеальный. Тонкий, ломкий, как спагетти, но такой вкусный, такой податливый в теплых руках, и торчащие ребра лишь придают очарования. Джексон готов поставить блядский алтарь и молиться. Он смотрит на россыпь родинок на острых лопатках и желание провести пальцами, соединяя каждую из них, чтобы получился воображаемый рисунок, захлестывает, дыхание сбивается, а голова начинает кружиться. Ненавидеть себя за слабости — нормально. Именно это каждый раз повторяет ему Айзек, отводя взгляд. Каждый раз Джексон хочет попросить прощения, но не может выдавить из себя ни слова. Поэтому, когда посреди ночи Лейхи укладывается рядом и умоляюще касается пальцами волос — не протестует, не гонит. Но сейчас Джексон утыкается носом в шею Стайлза и представляет, что эта близость обоюдна. Представляет, что сейчас Стилински повернется и сонно улыбнется, взъерошит его волосы и прижмется — такой теплый, такой желанный, такой родной. Такой далекий. Джексон потерялся. В своих чувствах, в Стайлзе, в преданной стае, в скулеже Айзека по ночам. Запутался, потому что не знает, что делать. Если он наберется смелости и скажет все, как есть — его попрут. Попрут отовсюду. Из лофта, из жизни, из головы, из грудной клетки. Черт возьми, он слишком долго не существовал нормально. Каждый раз, когда Дерека нет рядом, он идет к Стайлзу. Оставляет свой запах — не нарочно, так получается, слишком много эмоций, которые оставляют след. Упивается жалостью к себе, а потом укладывается в холодную постель, томясь в ожидании — а вдруг Айзек сильнее? Вдруг не придет? Но Айзек приходит. Молча обещает защитить, не оставить в одиночестве, делится запахом, делится касаниями, пытается починить, склеить обломки. У него получается. Но у Джексона Уиттмора есть свой способ разбиваться вновь и вновь. Бесконечный ад.