Калейдоскоп

Стайлз перематывает пленку, на которой запечатлена вся его жизнь. Он ищет момент, тот самый переломный момент, что разбивает твой мир на «до» и «после», что делит прямую линию без ответвлений на два отрезка, заставляя тебя самого в удивлении шагать вперед и всматриваться, прищурившись, в неведомое доселе чувство, гораздо сильнее преданной и бескорыстной дружбы. Стайлз проводит ночи пялясь в потолок, вслушиваясь в тихое сопение простуженного Скотта, заботливо укрывает его пледом и тщательно проверяет, нет ли у него жара. А потом выходит в туалет и яростным шепотом, глядя на самого себя в зеркало, чертыхается, потому что Скотт МакКолл явно не то, что ему нужно сейчас. Месяц назад Скотт даже подумать не мог, что станет для Стилински чем-то большим, чем подставленное плечо. У него была очаровательная Эллисон, просто лучик солнца в этом гребаном гадюшнике под названием Бейкон-Хиллз. А у Стайлза был Дерек. А потом оба погибли. Это просто случилось. Просто в один из тоскливых вечеров Стилински приполз к нему полуживой, с кровью на руках и пустотой на сердце, а потом, усевшись в коридоре у двери, разрыдался, бил кулаками по стене и кричал, словно у него отнимают жизнь. По сути, так оно и было. Сам МакКолл просто сел рядом, обнял друга детства, чтобы он не смог причинить себе еще больший вред, и завыл. Так воют одинокие волки, без стаи, без будущего, волки, которые от тоски умирают под кустом какой-нибудь лесной ягоды, вдыхая пряный запах листьев, плодов и осевшей на них росы. Волки, у которых нет своей Эллисон. На следующий день Стайлз пришел в себя, извинился и закрылся в ванной комнате. Скотт слышал, как вода стекает по стенам душевой кабины. Он слышал скрип зубов Стайлза. Ужасный, выворачивающий наизнанку звук, от которого хотелось драть кожу на теле когтями, хотелось перевернуть комнату, перевернуть весь чертов мир, потерявший в один миг свои былые краски. Скотт открывает глаза, разбуженный собственным кашлем и скрипом лестницы за дверью комнаты. Стайлза на другой половине кровати не было. Только смятая простынь и мокрая подушка. — Эй, — Стилински входит в комнату, держа в руках стакан с молоком, — я добавил немного меда. Выпей. МакКол смиренно кивает. Он видит Стайлза слишком четко — голый торс, пижамные штаны, тусклый взгляд, густые ресницы, опущенные уголки губ и безразличие, которое медленно ползет к сердцу. Полная противоположность улыбчивой Эллисон. — Спасибо. Скотт думает о том, что их держит вместе. Это точно не горе, потому что каждый уже пережил его по-своему. Это, скорее, негласное соглашение присматривать друг за другом, и оно совсем внезапно переросло в физическую потребность находиться рядом. Он ставит пустой стакан на столик у стены, слышит, как скрипит матрас и чувствует приближение тепла, что исходит от тела Стилински. Он замирает каждый раз в такие моменты, осторожно вдыхает запах и почти невольно тянет руки вперед, в темноту, чтобы нащупать длинные пальцы, которые потом обовьются вокруг его запястья. Стайлз дергается, он еще не привык к постоянному присутствию Скотта в своей жизни. Не привык к тому, что физический контакт стал потребностью, потому что тогда пустота на сердце рассеивается, как утренний туман. Она сменяется тяжестью, от которой болит абсолютно все, но только тогда он понимает, что МакКолл не подохнет в лесу под кустом без Эллисон. Стайлз опускает голову на подушку, поворачивается на бок и ждет. Скотт сворачивается клубочком, утыкается носом в шею Стилински, пахнущую потом и гелем для душа, и глухо рычит. Волк внутри млеет от тепла и близости человека, такого близкого, понимающего и раненого почти так же, как и он сам. Он стал волком, у которого есть свой Стайлз.