Утопийка

    — Слышал новость?     Пододвинув стул поближе, Князев подсел к Генриху и, поставив локти на стол, положил на сцепленные ладони подбородок. Извечная глуповатая ухмылочка приобрела иные оттенки и уже не выглядела тупо и беспечно. Громов оторвался от чтения газеты и встретился взглядом с Вадимом: увиденное ему явно понравилось не очень, поэтому он, цокнув, вернулся к объявлению о найме рабочих, которое было куда безобиднее и понятнее.     — Нет, — коротко ответил он, равнодушно махнув рукой. — Опять какой-то концерт у твоей Агаты? Или очередная потасовка на кладбище?     При упоминании Агаты лицо Князева приняло одно из тех выражений, которые никогда не будут трактоваться однозначно, и ему стоило немалых усилий вернуть прежний вид. Почему это произошло, Вадим не знал, но подобная выходка ему не понравилась. Больно прикусив губу, он ответил:     — Нет. Это всё пустое. Говорят, Эгендорф объявился.     Рассчитывая этим именем, видимо, произвести фурор, Князев был вынужден разочароваться: Генрих даже головой не покачал, по-прежнему вчитываясь в газету.     — Ты что, не помнишь его? — всё ещё надеясь на что-то, чуть ли не прошептал Вадим, а потом в сердцах стукнул ладонью по столу и встал. — Да ну тебя, ты как будто приезжий…     — Да слышал я, — отозвался Громов. — Ну, был у вас такой пианист, играл хорошо, у этих… графов заседал часто. Дальше-то что?     Уже собиравшийся уходить Князев вдруг остановился и быстро вернулся обратно.     — Так ты не знаешь! — изумленно проговорил он, состроив очень натуральную гримасу. — Нет, ты всё-таки не знаешь. Это ведь такая история была, такая история! Сейчас расскажу. Началось всё с того…     Князев закатил глаза, пощелкал пальцами в воздухе и, словно бы поймав там мысль, начал:     — Вильгельм Эгендорф — это когда-то очень важная персона. То ли граф, то ли барон, я уж и не помню, да только Велленберги с кем попало знаться не будут. А с ним знались и ещё как. Но! обо всём по порядку. Так вот, ты верно подметил, что он пианистом был. Да таким, что всем нынешним до него как до Китая. Говорят, он даже сочинял что-то, только на сцене не играл, а вот Велленбергам — всегда пожалуйста. Работать мужик любил страшно, сутками сидел за рояльчиками, всё учил и учил что-то, да так доучился до ручки, что заработал себе болезней на все буквы алфавита. Нервным стал, кашлял что-то, а глаза были — у-у-у — какие краснющие. В общем, пугающий образ был, ничего не скажешь. Ну так бы он и до сих пор тут куковал, если б не помер от чего-нибудь раньше, но не вдруг случилась история! Нашел же где-то Вильгельм какого-то парнишку на свою шею. Плюгавенький, ничтожный — просто кошмар, но привязался, видать, к нему так сильно, что уж и не мыслил себе концерта какого без этой персоны. Что за парнишка, я тебе не скажу, ибо и сам не знаю, но, кажется, рыбак какой-то, вечно за ним этот дурной запашок таскался. Так вот, этот парнишка-то всё и испортил. Стал его Вильгельм к Велленбергам на холм таскать, тоже в приличное общество провел, а когда играл — так всё для него играл, а не для графов. Графы, стало быть, очень оскорбились. А тут этому Эгендорфу ещё и в жены какую-то там графиню пророчат, а он, значится, доходчиво им объясняет, что, мол, абсолютно в данной персоне не заинтересован. Тогда-то всё стало ясно — они ж не глупые — и парнишку того решили по-тихому… убрать. Ну так, не убить, конечно, но увезти в какую-нибудь глушь и чтоб с концами. Так и почти увезли, но Вильгельм-то не промах был да прознал про это дело. Стал выяснять, разбираться. Нашел виновного, решил ему втолковать, что паренька этого трогать нельзя. Ну и видать до того договорились, что…     — Вильгельм его зарезал, — тихо и обреченно закончил высокий голос, и оба мужчины перевели взгляд наверх, туда, где высилось вытянутое лицо Виктора.     — Добрый вечер, — всё так же негромко проговорил он, пройдя чуть в сторону. В руках у него была скрипка, и он, приподняв её, начал наигрывать какие-то мотивы. — Вы решили вспомнить старину Вильгельма? Ох, давайте лучше поговорим про новые деревья в парке, вы ведь тоже видели их?     Никаких деревьев ни Генрих, ни Вадим, конечно, не видели и просьбу Виктора оставили без внимания.     — Да, именно зарезал, — продолжил Вадим таким голосом, будто зарезали какого-то поросёнка к празднику. — А потом сбежал. Куда-то далеко, то ли в другой город, то ли даже страну… Все думали, что он лечиться уехал, но в узких-то кругах знали иную причину. Так он там и скитался, а вот теперь вновь решил объявиться здесь. Ну да ты ж не знаешь, что это были за концерты, и что такое вообще Вильгельм. Я тебе расскажу, не волнуйся…          Вадим говорил долго и самозабвенно, прогнав этим самым Виктора обратно на сцену, Генрих слушал его в пол-уха, быстро потеряв интерес, остальные утопийцы и не думали обращать внимание на Князева, и только в дальнем углу, закутавшись в тонкий плащ, сидела маленькая сгорбленная фигурка и, прижав руки груди, с замиранием сердца вслушивалась в каждое слово.