Утопийка

      — А ты? — спросила Агата своего сожителя в один из дождливых вечеров вечной осени, когда не хочется покидать уютной квартиры, а тянет к теплу, к одеялам и горячему чаю. Ее же, однако к этому совсем не тянуло, а вот Князев почти с головой завернулся в плед, мечтательно позёвывая на диване.       Агата же сидела, склонившись над нотами, и неспешно перелистывала страницы, изучая фортепианные сонаты Бетховена. С шестнадцатой по тридцать вторую, огненные, торжественные, они были в этом собрании и с недавних пор влекли Агату едва ли не сильнее Баха. Она еще не понимала, чем и как, разве что бесстыже чувствовала, что всё это и про нее, и близко всё, и понятно.       — Что я? — отозвался Князев с дивана. Он был неизменен как и сам этот диван, и со временем Агата просто привыкла к нему, как привыкают к уродливому комоду, занимающему слишком много места, но в то же время слишком тяжелому, чтобы вынести его на свалку.       — Сам-то ты веришь? — Агата проронила еще один вопрос, не отрываясь от нот.       — Кому? — лениво переспросил Вадим, снова зевая.       — Не кому, а во что.       — Ну во что… Не понимаю, о чем ты.       — Как это во что, а то ты забыл… В Бога, черта, Лазаря да жизнь загробную, — наконец, соизволила пояснить она, и голос ее не выдал волнения. Было ли оно вообще?       — А, ты про это… Сто лет прошло, а ты всё помнишь…       Казалось, Вадим не спешил с ответом. Откинувшись на спинку дивана, он даже закрыл глаза и глуповато улыбался, совершенно не желая ни говорить, ни даже думать. Он действительно был похож на уродливый комод, и, пожалуй, главной причиной его жизни в этой квартире было то, что он закрывал собой еще более уродливую пустоту.       — На память не жалуюсь, — сказала Агата, делая какую-то пометку в нотах. — А если у тебя с ней проблемы, могу еще раз повторить.       — У какая ты сегодня злая. — Вадим приоткрыл глаз и посмотрел им на Агату.       — Серьёзная, — поправила она. — Я не умею злиться.       — А я помню совсем другую Агатку, ах, вот были времена, когда ты…       — Я не Агатка. — Она перебила его и встала из-за стола.       Получилось это резко, но не поспешно, а гордо и чинно, так, что Князев даже второй глаз открыл. Он не знал, что на столе у нее — «Апассионата», он не чувствовал того, что чувствовала она уже долгое время, беспорядочно листая Бетховена, разучивая его дома и слушая на концертах. И не понимал он, что окрепло то робкое чувство протеста и несогласия, что всегда было в Агате, только теперь, смешавшись с каким-то лихим безрассудством, с каким, наверное, скачет на коне этот патлатый чекист, стало сильнее, ярче и могло даже ослеплять.       — Ну так что же, веришь ли ты сам в это вот всё? — Агата подошла к Князеву, держа в руках сборник сонат, и посмотрела на Вадима как портрет с его первых страниц.       — А что если и да? — с хитрицой отвечал тот, растягивая слова. — А как тут не поверишь в загробную жизнь, когда на улице Золотого петушка сорок шесть, в «Graveyard club», каждую ночь покойники собираются. Ну так и в Бога соответственно уверовать можно, ведь это же сила всевышняя, судит и карает нас, ну, а кто, как не он, может рассудить, что этому висельнику после смерти в аду гореть да страдать, а красоткам польским, что топятся да стреляются, все блага и жизни, и Бог, ха-ха, знает чего еще!..       — Ясно всё, хватит паясничать, — перебила его Агата, не желая слушать этот бред.       Князев тихо хмыкнул: на откровенные разговоры он не подписывался.       — Ну, а ты? Так и не уверовала до сих пор? — спросил он, не зная, к чему всё это, но предчувствуя какую-то развязку давнего конфликта, их совместного ли, иль только ее собственного.       — Нет, — спокойно и веско произнесла она.       — Ну и дура… — специально брякнул Князев, но договорить не успел, потому что тот увесистый том с размаха врезался в его лицо. На мгновение оба замерли, явно не ожидая такого, а потом Агата ударила его еще раз, и еще, добившись того, что Князев вскочил на ноги.       — Вон, — очень холодно и спокойной произнесла она, кивнув на дверь, но смотря в глаза Вадима.       Будучи ниже его, сейчас она каким-то невероятным образом умудрилась смотреть словно бы сверху-вниз, ледяным взглядом пронизывая его насквозь.       И Князев неуверенно шагнул назад.       — Ты чего… — начал было он, но Агата сделала шаг вперед, всё так же неотрывно глядя.       — Уходи, — сказала она, показательно приподняв книгу, но не ударив. — Всё, хватит.       Ей больше ничего не хотелось говорить, всё и так было понятно. Князев, хоть и прикидывался дурачком, по существу им не являлся, и, покачав головой, медленно поплелся к выходу, через минуту скрипнув входной дверью. Что-то старое, давно сгнившее и высохшее лопнуло наконец и просыпалось трухой, которую ветер подхватил через распахнутое окно.       Агата глубоко вздохнула и улыбнулась. Теперь всё будет лучше.       Поставив стул к пианино, она открыла двадцать первую сонату и с необычайной для себя живостью ударила до мажором по клавишам. Музыка быстрым ручьем потекла из-под ее пальцев, радостно сверкая форшлагами на солнце.       «Спасибо тебе, странный ты человек, — думала она, всё играя и играя. — Не было бы тебя, не родилась бы и новая Агата, которая лучше, о, гораздо лучше прежней!»       Но новой Агате не нужен был тот уродливый комод, потому что не не осталось также и уродливой пустоты. Зарождалось необыкновенное чувство, не то любовь, не то гордость, и хотелось вновь что-то делать, искать, открывать, узнавать… «Аврора» сменилась другой сонатой, потом следующей, а Агата все никак не могла насытиться вдруг возникшим чувством жизни, как свежим воздухом в вечно затхлой комнате.       «Нет, не верю я, Вадим, ни в какого бога, но в человека — верю! В силу воли верю, в протест. Ничего больше терпеть не буду, и никого тоже! Репертуар — ха! — не позволяет нынче!»       И уже без слов даже мысленных она благодарила музыку, Бетховенский гений, что помог ей не меньше Князева.       И до вечера не смолкали его сонаты, сменяясь патетическими, трагическими, драматическими, философскими… она упивалась музыкой и новой жизнью, никак не нарадуясь этой перемене.       После долгих поисков Агата наконец обрела причину жить.       И была она в самой себе.