Утопийка

      Смутная тревога была в нем все это время, она то поднималась, подбираясь почти к самому горлу тошнотворностью, то опускалась обратно, и тогда ноги не слушались, дрожали и заплетались. Руки дрожали тоже, и в страшном отчаянии он ухватился за плечо Мальцева, впившись в него длинными пальцами с такой силой, что было странно, почему тот даже не поморщился. И не отцепил его с грубым непониманием. Ведь все бы так сделали, никто не стал бы терпеть такой наглости.       Но Альберт терпел, продолжая идти и едва заметно улыбаться чему-то своему (он бы никогда не осмелился спросить, чему), и постепенно страх потерять в нем опору отступил, но странная, ничем не объяснимая тревога никуда не пропала.       От нее кружилась голова и становилось трудно дышать, тошнота все усиливалась, и в какой-то момент он всё-таки всё понял, просто, наконец, признавшись себе. Понял и пожалел об этом, потому что стало еще страшнее и хуже, стало просто невыносимо, и очевидно настолько, что даже заметно внешне. Мальцев вдруг остановился, чем лишь ухудшил и без того гиблое его положение.       — Что с тобой? — обеспокоенно спросил тот, и на мгновение Лешко успел ухватить этот почти неуловимо теплый взгляд, от которого едва не разорвалось сердце.       Он тут же отвел глаза и пробормотал невпопад:       — Нет-нет, всё нормально, это так… пустяки!..       Такой ответ, ужасно удобный, почему-то не убедил Мальцева. Он давно уже не улыбался, и хотя Лешко боялся смотреть на него, все равно мог различить краем глаза посерьезневшее лицо. Мальцев ждал ответа, о, он просто чего-то ждал от него, и тогда Лешко закрыл глаза, тривиально падая в свой собственный Рубикон, утопая в нем как в омуте. И возврата не было.       — Пожалуйста, пойдем дальше, — попросил он, внешне еще немного спокойный, и Мальцев послушался.       Они шли молча всего пару минут, а потом он сказал:       — Ты знаешь… я ведь умру скоро…       Одно небо знает, как трудно было сказать это. И как глупо и смешно, должно быть, звучала фраза со стороны. Мальцев не то кашлянул, не то усмехнулся (конечно же ему смешно, он просто тактичен и никогда бы не стал смеяться в лицо), ответив:       — Не говори ерунды. С чего бы тебе вдруг помирать?       Голос его звучал серьезно.       — Да так… — отмахнулся Лешко, едва не споткнувшись о собственную ногу. Страх завладел им полностью, сводя с ума, но как же хотелось всё сказать!       — Что — «так»? — переспросил Мальцев, не дождавшись продолжения, и теперь его голос звучал строго и непреклонно. Ужас от этого только усилился.       — Да ты… то есть я… ты… Ты ведь уедешь скоро… — с трудом выговорил он чуть ли не шепотом.       — Это куда? — послышался новый вопрос, выбивший остатки воздуха из груди.       — От меня… — сдавленно закончил Лешко, совсем сжавшись и подумав, что сейчас просто грохнется на землю, задохнувшись.       «От меня». Это было почти как признание, нет, это оно и было, куда уж прямее и лучше. «Я умру, когда ты уедешь от меня» — вот, что с таким трудом сказал он и что означало совершенно точно: «Я умру, потому что не могу и не хочу без тебя жить».       И вдруг ему стало стыдно и мерзко от себя. Да как он мог такое сказать! Разве мало того, что он буквально уселся на шею Мальцева, так теперь еще и это! «Я умру, когда ты уедешь от меня» только для него одного, идиота, означало нечто сентиментально-возвышенное. Со стороны это выглядело как бесстыдная попытка еще больше навязаться и даже обвинить, ведь кому хочется иметь на своей совести чужую смерть! Осознание этого повергло его в такой ужас, что теперь было невозможно даже воспринимать происходящее вокруг. Он бы точно упал, если бы не сильные руки Мальцева, которые он и не заметил.       — Прости, — тупо проговорил Лешко, ничего не видя и не понимая, — прости, прости, прости…       Хотелось закричать: «Я не это имел в виду!» или «Ты всё не так понял», но было поздно. Всё было поздно.       Он не знал, сколько времени прошло и что он делал, но только в какой-то момент голос Мальцева всё-таки донесся до него, выдернув из затягивающего омута.       — Успокойся, — говорил тот совершенно спокойно, будто и не понял ничего. — Не сходи с ума, пожалуйста. А то я и впрямь поверю в твое пророчество.       Лешко резко вздохнул, огляделся и обнаружил их двоих на какой-то лавочке, и теперь хотя бы падение в слякоть ему не грозило. Уставившись перед собой пустым слепым взглядом, он не решался даже искоса посмотреть на Мальцева, да что там, даже дышать в его присутсвии было неловко и как-то неправильно. Казалось, он не имел права и на это. Помыслить же о том, чтобы что-то сказать, Лешко не мог даже в самых смелых фантазиях, и Мальцев нарушил молчание первым:       — С чего ты взял, что я уеду? — несколько мрачно спросил тот, но Лешко уже было все равно. Хорошего тона после всего сказанного он точно не заслужил.       — Как это… — обреченно усмехнулся он, все так же смотря перед собой. — Разумеется, ты уедешь. Я ведь тебе конечно же уж надоел, да и вообще… Я же ужасен!.. Зачем тебе я, зачем это кому-то такие, как я: бесполезные, больные… Я же такой… кривой? Нет, искривленный, сломанный я теперь, и рано или поздно это тебе надоест, потому что это невыносимо, я бы и сам себя не вынес ни за что и не вынесу, когда останусь один, потому что меня уже и нет давно, а есть какой-то уродец, выползший из-под обломков сгоревшего сарая. Это уже тогда был не я, я умер, сгорел, задохнувшись, и то, что ты видишь, это убожество… Мне очень стыдно… Правда…       Лешко прерывисто вздохнул и хотел продолжить, но Мальцев не то снова кашлянул, не то разочарованно и громко вздохнул, и всякое желание раскрывать рот пропало. Словно резко осажденный, он весь сжался обхватив себя за плечи, и замолчал. После такого долгого монолога было немного легче, тревога больше не пыталась вылезти через горло, и он замер, ловя недолгие, как он чуял, минуты затишья.       — Всё поправимо, — вдруг произнес Мальцев, повернувшись лицом к нему, но он этого не заметил. — Слушай, это все тяжело, конечно, но зачем так сразу-то рубить с плеча: бросишь, искривленный, умру… Я ведь никогда не говорил, да даже и повода не давал тебе предположить, что когда-то решу уехать. Твою фантазию да в верное русло… Но нет, вообще ты меня прости. Я не могу и не хочу обесценить того, что случилось с тобой. Я, разве что, против, чтобы ты за это цеплялся…       «А за что же еще мне цепляться! — невесело подумал Лешко, все так же не поднимая головы. — За тебя? Ха-ха! Ха!»       Он рассмеялся почти что вслух, но, вспомнив, как недавно ухватился за руку Мальцева, тут же помрачнел еще сильнее и сильнее съёжился.       А тот тем временем продолжил:       — Не знаю, что и сказать теперь… Ты странный в последнее время и сегодня испугал меня вообще до поседения. А я ведь не просто так позвал тебя, я хотел кое-что сообщить…       Но Лешко уже не слушал его, снова сорвавшись в бездну страха, накрывшего с головой. Странный, странный, конечно он странный! Воспоминания о недавней выходке больше не давали ему спокойно сидеть, они не давали даже дышать, и он не знал, как вел себя в этот момент, но чувствовал, будто умрет с минуты на минуту.       Мальцеву это, видимо, все-таки надоело. Он схватил его за плечи, поднял, встряхнул, пару раз хлопнув по щекам, и поймав, наконец, осмысленный взгляд, потащил дальше в глубь парка, неся какую-то успокоительную чушь. Деревья замелькали перед глазами, слились с землей в одну мутную полосу, и весь мир стал грязно-серым, с редкими проблесками рыжины листвы. Мысли тоже мешались со всем окружением и стремительно уносились прочь, а после в голове не оставалось ничего. В итоге такая пробежка все же подействовала, и, наконец, остановившись, Мальцев взял его за руки и серьезно посмотрел глаза в глаза.       — Ох… — выдал он спустя минуту совсем не серьезное, а скорее смущенное.       — Послушай… Я… Я позвал тебя не просто прогуляться, хоть тебе и полезно, я хотел сказать…       Он замолчал ненадолго, а потом произнес просто:       — Я люблю тебя.       — Что?..       Сутулый, замерший в какой-то неловкой позе Лешко неуверенно и даже боязливо покосился на Мальцева, гадая, ослышался ли он или над ним издеваются.       — Что ты сказал?.. — тихо спросил он, стараясь не думать, насколько глупо выглядит.       — Я люблю тебя, — так же легко и раскованно повторил Мальцев, словно ничего не боялся и не смущался. И от этих уверенных, твердых слов становилось легче, страх резко пропал куда-то, и вдруг в душе стало пусто.       — Правда? — еще глупее переспросил он, странно улыбаясь и зачем-то приподнимая согнутые руки.       — Да, — подтвердил Мальцев и тоже улыбнулся: светло и широко, и улыбка его, как и слова, была такой же уверенной и твердой.       Дальше он не помнил себя, кажется, он просто упал на Мальцева, который тут же поймал его и крепко обнял. Нонги совсем перестали слушаться, согнувшись, как сухие травинки, и Лешко лежал на чужом плече, не в силах встать или хотя бы приобнять в ответ. Руки вновь повисли плетьми, лишившись всякой силы, и он совершенно не мог поднять их. Стоило больших усилий не разрыдаться от нахлынувшего вдруг облегчения, но Лешко не хотел омрачать слезами этот момент. Он просто замер, едва дыша, и прикрыл глаза.       — И я люблю тебя, — ответил он тихо. — Kocham cię... I chcę być z tobą na zawsze.       Он не мог о таком даже мечтать. Тревога схлынула совсем, оставив после себя лишь опустошенность, но в ней уже робко зарождалось что-то совершенно иное, новое, светлое. То, что согревало своим теплом едва живую душу...