Утопийка

  - То есть это был ты?! – яростно прошептал полковник, сверля Генриха воспаленными ввалившимися глазами. – Всё это время… Ты?!     Он едва стоял на ногах, шатаясь из стороны в сторону, и руки его судорожно дрожали как у дряхлого старика.   - Выходит, что так, - ответил Громов, попытавшись извиниться голосом за то, чего не совершал. – Жизнь, она любит…     Но он не договорил, вдруг замерев от громкого хлопка и, только падая на высохшую дикую рожь поля, заметил пистолет в руках полковника. Черное дуло было направлено на него.   «… иронии», - мысленно закончил он, распластавшись на траве. Можно было догадаться, можно было предвидеть. Это же полковник. Да и у него у самого всегда с собой револьвер, которому он никак не может найти применение. Иронии…   - Жизнь никого не любит, - выплюнул полковник, подходя к нему и смотря сверху вниз с прежней злобой. – Особенно таких придурков, как ты.     И он ушел, убрав пистолет в карман своего пальто, точно такого же, как и у половины Утопийки. И не было никаких отходных, громких слов и покаяний. Он просто ушел и не подумал возвращаться.   «А стреляете вы всё же хреново, полковник», - хмыкнул Генрих и рассмеялся, давясь кровью и слезами. Ему было ужасно смешно от всей этой нелепой ситуации, от этого поля, от полковника и от жизни, которая вдруг свела их вместе, чего не могли сделать сотни шпионов и агентов. Даже от пули, застрявшей, наверное, где-то в области (Громов скосил глаза вниз) живота, и перепачканного кровью пальто. Хотелось смеяться и рыдать, и это было так непохоже на смерть.     Он совершенно не знал, что делать, и, сдаваясь, посмотрел вверх, ища спасение там, где никогда не пытался. А над ним было простое серое небо, всегда с радостью готовое раздавить собой любого, кто слишком долго в него пялился. Генрих лежал, смотрел, искал и всё никак не находил хотя бы намек на мистическое небо Аустерлица. Видимо, оно дается только каким-то избранным вроде князей и графов, давно вымершим в их краях, а всем прочим - свинцовая крышка близкого гроба, давящая на грудь получше нескольких метров земли. И зачем жить, зачем бороться, если нет никакого доброго, чистого, вечного. Ради чего? Ради того, чтобы искать эту добродетель среди людей? Но как её найти, если даже всевидящее небо красноречиво вынесло собой приговор. По крайней мере, ему.     Генрих снова попытался рассмеяться, но не получилось. Плакать не выходило тоже. Тогда он прекратил всяческие попытки к проявлению странных эмоций и совсем затих.     Вечерело. Время неумолимо шло вперед, а Громов продолжал лежать, нелепо раскинув руки, и бездумно смотреть в небо. Небо терпело долго, оно снисходительно позволило ему такую роскошь, но в итоге не выдержало, и, презрительным плевком окончательно припечатав Генриха к земле, начало поливать сплошным сердитым дождем. Громов так и не смог больше усмехнуться и прикрыл глаза. Он всё так же лежал на спине, не пошевелившись ни одной конечностью, и разницы было только в опущенных веках да ещё более бледном лице. Дождь лил всё сильнее, смешивая его с грязью, и с каждой минутой всё труднее было вылезти из этого месива, поверить в былую непорочность. А была ли она вообще? Есть и будет ли когда-нибудь?     Генрих вдруг понял, что лежать так больше не может. Он дал слишком большую фору смерти, и будь она даже самой распоследней немощной старухой, она должна была успеть. Но дождь всё так же мерзко хлестал по лицу, Громов чувствовал его и, видимо, мог чувствовать ещё долго. Было ли там какое-то высшее добро или нет, умирать вот так ему абсолютно не хотелось.     «Давай, иди уже или ползи. Никто за тобой не придет, потому что у тебя никого нет, - без сожаления мысленно сказал он известную истину, морщась теперь от холодных капель. – И гордость твоя никому не сдалась, а уж полковнику так и подавно. Хватит».     Нужно было вставать. Громов задержал дыхание, зажал рану рукой и перевернулся на бок. Потом сел на колени, оперся о какой-то бугорок и встал.     Дождь продолжал лить.     До города было три километра.     В конце концов, у него по-прежнему был револьвер.