Утопийка

  - Межнациональные отношения, межэтнические связи... Не знаешь языка, не суйся в воду, ну, в чужое общество то есть... Да-да-да... И всё такое прочее... Вы меня понимаете? Нет? Ох, ну черт вас дери, ну слушайте...   Вяйнемёйнен залпом осушил остатки водки в рюмке и, глазом не моргнув, перешел на финский, что-то увлеченно затараторив. Обычно молчаливый, в вечер пятницы он становился особенно разговорчивым, чему не могли не поспособствовать горячительные напитки "Утопленника". Сидевшие рядом Илмари и Калеви слушали его с тем же интересом, с каким внимали русским речам, и только что не зевали от скуки. Илмари, еще не притрагиваясь к водке, безотрывно строчил что-то в огромной книге учёта, размашистым почерком испещряя страницы. Строчил, что характерно, на русском, но так разборчиво, что заглянувший туда Вяйнемёйнен поморщился и отвернулся. Калеви же пытался раскрутить юлой еще непочатую бутылку водки и определенно делал в этом успехи. Она крутилась уже больше двадцати секунд, всякий раз аккуратно падая на услужливо подставленную руку финна, и оба эти занятия были интереснее, чем рассказы пьяного Вяйнемёйнена о чем-то далеком и непонятном. И всё же они его слушали, хотя бы в пол-уха, потому что когда он опять вернулся к языковому барьеру, Калеви многозначно хмыкнул и изрек:   - Бред.     Вяйнемёйнен смерил внезапно заговорившего друга скептичным взглядом, изогнул бровь и продолжил самозабвенно трепаться, наслаждаясь не столько публикой, сколько своим голосом. А Калеви, в очередной раз поймав водку, остановил ее и посмотрел в другой конец кабака.     Там, в тени за затертым столом, сидела Елена и предавалась точно такому же пьянству, что и финны, только в отличие от них она делала это не только по пятницам. Рядом с ней возвышалась полупустая бутыль вина и абсолютно чистый бокал, сама же женщина разлеглась на столе, видимо, задремав.     Вяйнемёйнен проследил взгляд Калеви и тоже хмыкнул.   - Возможно, - вдруг сказал он, вспомнив единственную реплику того и снова продолжил говорить о своем, временами зачем-то переходя на русский.     Калеви тоже скривил ухмылочку, зевнул, а потом вдруг резко встал и направился к столику в тени. Вяйнемёйнен заткнулся на половине фразы и только присвистнул.   - Ну дела, - сказал он по-русски. - Во даёт.     А Калеви уверенно, будто так и надо, сел рядом с Еленой и аккуратно поставил на стол прихваченную бутылку водки. Начинать говорить он не собирался, а Елена его приходу нисколько не удивилась. Она видела его в первый раз, но даже не повернула голову, только скосила глаза на бутылку и спросила:   - Водка?   - Воттка, - равнодушно подтвердил Калеви и, когда женщина пьяно кивнула, открыл, наконец, бутылку.     Стаканов на столе не было за исключением того бокала, но, даже нисколько не раздумывая, Елена отхлебнула из горла, чуть поморщилась и слабо улыбнулась. Калеви улыбнулся в ответ.   - И ведь даже без закуски, - тоскливо протянул следивший за ними Вяйнемёйнен , а потом разочарованно вздохнул и повернулся к Илмари. - А вы всё про барьеры, про языки, про невозможность межнациональных общений... Тьфу.     Он махнул рукой, чуть не сбив вторую, уже открытую бутылку водки, но Илмари ловко поймал ее, захлопнул книгу учета и, убрав в сумку, бодрой походкой направился к другому столику с одинокой дамой. Вяйнемёйнен сначала чуть не задохнулся от возмущения, а потом подумал, что уж точно переиграл, и просто уставился в стол, грустно усмехаясь. Водки больше не осталось, одиноких дам тоже, финны возвращаться не собирались, и тогда он затянул печально и безбожно не попадая в ноты, временами пуская скупую пьяную слезу:   - Одних я сам пужаюся, другой бежит меня. Все други, все приятели, до пятничного дня... *     Вяйнемёйнен огляделся, но никто не заметил его талантливого исполнения, даже Цукерман демонстративно повернулся у стойки в другую сторону.     Тогда он в последний раз вздохнул и опустил голову на согнутые руки.     До прихода Йормы оставался еще целый час.     Пятница не задалась.