На грани экстрима. Взрослые дети

***

Майский Санкт-Петербург был, как всегда, особенно хорош. Он уже отряхнул зимнюю пыль, он уже припудрился зеленой пудрой весны, заблестел куполами соборов в жарком Солнце. Но еще более великолепным был майский Кронштадт. Блеска куполов тут было меньше — только корона купола Морского Никольского собора ослепительно сияла, плывя в голубизне безоблачного неба, но разноцветья и в то же время парадной строгости добавляли флаги на стенах зданий и знамена на флагштоках кораблей. Ирка и Толик, вместе со старшими братьями-сестрами, резвились в Петровском парке, ожидая второй части военно-морского парада. Они успели погулять по Якорной площади, обойти весь старый город, и теперь просто ждали, позволяя Саше спокойно посидеть на скамейке, пока мелкие крикуны угомонившись, заснули. — Сгоняли бы за мороженым, молодежь, — протягивая Толику купюру, попросил Андрей. — Мы традиционно хотим эскимо! Мелкие умчались, вернувшись довольно быстро с пакетом, полным брикетов холодного лакомства. — Саш, а видела, что здесь памятник Золотой рыбке есть? — поинтересовалась Ира, протягивая сестре эскимо. Сашка, едва успевшая снять обертку, вдруг резко посерьезнела. — Нет, Ириш, это не Золотая рыбка. Это рыбка другая, но она многократно дороже той самой Золотой рыбки для многих ленинградцев. Это, ребята, — к Ирке подошел Толик, — колюшка. — Знаю, ее мама очень любит, — улыбнулся Толик. — Нет, — Андрюха взъерошил волосы мелкому, — тетя Лена любит корюшку, а там — колюшка. Мелкая, размером со спичечный коробок, колючая рыбешка, которую до блокады даже для кошек не ловили, в блокаду спасала сотни жизней… — Декабрь. Сорок первый. Вторая декада. Над каждым дыханьем — Дыханье блокады. С работы до дома. В печурке сжёг полку… Хоть хлеба бы корку! Лишь стук метронома. На завтрак дух каши — Дня стылого квоту. Озноб, словно кашель… Пошел на работу, Добрёл. Проходная. Проверили пропуск. А мысль заводная — Есть в жизни ли допуск? В цеху оживленье. Беру шум на мушку. Как свет обновленья, Сыр-бор о колюшке. В руках чьих-то рыбка, Со спичку, в колючках, На лицах улыбки С мечтой о колюшке. Не в час, но спрямилось голодное тело. Ух, голода хилость! В тебе ли суть дела? Надеждой всё злее кувалда гремела. Гляделось бодрее, и кровь снова грела. Как к бою гранату, Как хлебную птюшку, Ценили в блокаду Мы рыбку-колюшку. С тех пор мне все ближе Не все в мире пушки. Я памятник вижу Блокадной колюшке*… — голос Валерия прозвучал неожиданно сипло и грубо, даже с какими-то левитановскими нотками. — Там табличка рядом есть, Ир, неужели не увидела? Тоже со стихами, — Сашка выкинула в урну палочку от эскимо: окончательно растаявшее так и несъеденное мороженое упало на асфальт рядом со скамейкой маленькой белой кучкой, который тут же принялся с урчанием поедать наглый серый кот-бродяга, — Обстрелы смолкли и бомбёжки, Но до сих пор звучит хвала — Блокадной маленькой рыбёшке, Что людям выжить помогла…*** — Не заметила, — Ира смотрела серьезно, — я после парада еще посмотрю. — Пойдемте, господа офицеры и примкнувшие к ним курсанты, — позвал Андрей, — время.

***

— Это такая сила! — Алиса сияла, глядя на разворачивающееся в акватории Большой Невы действо. — Это такая мощь! Ты расскажешь мне о них? — Бестужева показала на корабли. — Нет, — Петр обнял супругу, — я думаю, мы найдем занятие поинтересней, чем рассказы о кораблях. — Навестим Ангела? — Алиса чуть обернулась, глядя на парящую над городом фигурку. — Обязательно, но вечером, — немного снисходительно улыбнулся Бестужев, уже представляя, как Алиса будет таять в его руках от его нежности, как будет метаться по кровати, как потом будет пить ледяное шампанское, конечно же Asti Martini, заедая его клубникой, — когда салют смотреть будем. — Салюют, — ярче залпов салюта вспыхнули глаза Лисенка. — Люблю салюты! А Петр вдруг поймал долетевший с воды такой же искрящийся залпами салюта взгляд, и, понимая, что его вряд ли увидят, козырнул: — Честь имею, госпожа генерал.

***

— Лен, — Шойгу внимательно смотрел на Емельянову, с наслаждением потягивающую огненный кофе в полутемном зале неожиданно пустой кафешки, — что-то мелкие сегодня непривычно задумчивые. Случилось что? — Взрослеют, дед, — повела плечом Елена, — у моих детей хорошо получается взрослеть девятого мая. Правильно так. — Ты домой сейчас? — Нет. Утром. Сапсаном. Мы хотим по ночному Питеру погулять, салют посмотреть, огни на колоннах. — Соскучилась? — Всегда, — кивнула Лена, — мне всегда этого города не хватает. — Вездеход есть, или позвонить? — Есть конечно, — улыбнулась Лена, — он сам мне его прислал. Он обо мне и Питере знает все. — Родители, поехали в отель! Мелкие есть хотят, — поторопила родителей Сашка.

***

Вечерние набережные кишели людьми, вечерние набережные гомонили, пели, смеялись и плакали, а здесь, в крепости, было все тихо и чинно. Старшенькие, все, кроме Сашки, еще днем уехавшей вместе с дедом и детьми в Москву, а также средненькие сбежали от взрослых, и Лена с Андреем остались вдвоем. — Поднимемся на стену крепости, Ленок? — предложил, обнимая жену, Андрей. — Давай, — Лена улыбнулась. В улыбке скользнуло понимание и воспоминание. Она была готова поспорить: Романову вспомнился теплый летний вечер, когда они вдвоем первый раз смотрели на Питер с высоты. — Возьмите наушники, — предложил кто-то из дежурных офицеров, — там будет громко! …Но даже надежная защита наушников не сдерживала восторженного рокота «Урррраааа!», разливавшегося над городом после каждого залпа.

***

Уже собираясь спускаться вниз, Лена вдруг тревожно заоглядывалась: ей отчетливо показалось, что ее поймал чей-то внимательный взгляд. — Что с тобой? — встревожился Андрей. — Да так, показалось, наверное, — отмахнулась Емельянова, — что за мной наблюдают. — Тебя тут никто не узнает, — попытался успокоить жену Андрей. — Накинь капюшон. На самом деле, сильно потрепанные джинсы и толстовка с роскошной британской кошкой на пузе делали Лену неузнаваемой. Да и вряд ли кто-то мог предположить, что вот так вот запросто столкнется с министром в гуляющей толпе. — Я не задумываясь назову десяток людей, способных опознать нас с тобой в любом виде, — усмехнулась Лена, — пойдем? — В гостиницу? Или погуляем? — Погуляем, конечно. Мы еще у Сфинксов не были, да и к Атлантам хочу заглянуть.

***

— Ох, прав ты был Шуба, прав, — мысленно пробормотал Бестужев, отводя взгляд от серой толстовки, — не все я о ней понял тогда, не все. Алиса доверчиво пряталась в его руках, восторженными глазами глядя на праздничный город, и Петр Павлович усилием воли стряхнул ненужные воспоминания. — Давай попьем где-нибудь кофе и пойдем гулять, — предложил он. — Ты же не устала?

***

…Гитара на Дворцовой слышалась отчетливо, слышалась явно, и Алиса, удивленно заоглядывалась, ища источник звука: ясный женский голос под гитарный аккомпанемент выводил «Смуглянку». — Голос похож на… — начала было Алиса, но Петр и так понял, что хотела сказать жена. Ему и самому показалось, что поет Емельянова. — Откуда? — Атланты, — уронил Бестужев так, словно все этим объяснил. Но заметив изумленный взгляд Алисы, пояснил: — старая-старая традиция собираться у Атлантов в этот вечер и петь песни. Хочешь, пойдем, послушаем? — Хочу, — кивнула головой Алиса, буквально за руку уводя Петра к Миллионной. Они остановились за пределами атлантовского круга, глядя, как девчонка в темных джинсах и накинутой на плечи форменной куртке, знаков различий на которой отсюда было не видно, допела песню и искала, кому бы передать гитару. — Еще, Ир, — попросил кто-то из круга, — Калинкина! Девчонка бросила на говорившего очень красноречивый взгляд, в котором Петр прочитал многое, но самым явным было то, что девочка помнит не весь текст. И Бестужев уже был готов попытаться помочь девочке, но она взяла аккорд: — Те, кто русский зовет родным, И в погоду, и в непогоду, Все мы родом из той войны, Из огня ее все мы родом, — взгляд девчонки метнулся, но тут же песню продолжил хрипловатый мужской голос: — Из-под Бреста и Понырей, Из-под Ельни и Ольховатки, Все, чей род не успел сгореть В броневых боевых порядках.*** Алиса вздрогнула, прижимаясь сильнее к Петру, и тот, обнимая ее, зашептал что-то на ухо. Когда он, наконец, оторвался от жены, песня уже закончилась. — Пап, спой, — вдруг попросила девчонка, протягивая гитару кому-то за пределами круга. — Не стоит, Ира, ты же знаешь: я в такой день режу по живому, без обезболивания, — возразил кто-то из-за пределов круга, но Ирина уже отдала ему гитару. — Сильно, — прошептала Алиса, сжимаясь от предчувствия, но ее перебил сложный гитарный бой с перебором, и уверенный мужской голос тихо, негромко, словно сказку, начал рассказ: — В последнюю субботу мира, Тогда еще никто не думал о беде, Вся коммунальная квартира Встречала вместе самый длинный день.        И было время детских снов,        Мы знали: будет долгой жизнь,        И падал календарный лист,        Сменив число на двадцать два.        Нас звали за собой ветра,        Что за окном переплелись,        Мы засыпали, а с утра        Пришла война. Круг расступился, буквально вытолкнув в центр генерала Романова. Петр вздрогнул. О том, что Андрей Викторович Романов может резануть от души, Петр не сомневался. За пределами круга раздалось какое-то невнятное гитарное позвякивание, а потом в рассказ вплелась вторая гитара, уже более яростным боем. — Мы утром бегали на почту, Пытаясь в пачке писем отыскать конверт. Жизнь отзывалась грифом «Срочно!», «В строю навечно» — означало смерть. Петр с Алисой с изумлением смотрели, как еще одна девушка, чуть подстроив свою гитару, тоже заиграла, присоединяя перебор к двум, звучащим на удивление синхронно, гитарам:        А после не хватало сил,        Сводила судорогой зима,        И ни единого письма…        Судьбу проси — не донесет.        Морозом душу обожгло,        Сверкнула черная тесьма,        А по весне письмо дошло —        Растаял лед. — Страшно, — почти неслышно, совсем на ухо Петру прошептала Алиса. — Честно и правдиво, — офицер не принял страха жены, признавая правоту и справедливость предупреждения Романова. — Потом все вспомнят и запишут, Но это позже, а тогда ревел сигнал, И, кто постарше, шел на крыши, А малышей гурьбой вели в подвал.        Полпайки хлеба на обед,        От боли выцвели глаза,        В соседний дом, где детский сад,        Попал снаряд… и дома нет.        На оседающей стене        Застыли стрелки на часах;        Косою тянется ко мне        Полозьев след. Песня явно подходила к концу, когда круг расступился, выпуская в центр еще одну гитаристку. Петр усмехнулся, узнавая. А женский голос звенел: — Судьба победного парада Еще решалась, но уже была ясна. Петля разорвана блокады, Пришла победа, и пришла весна. А женский голос звенел и почти плакал одновременно:        — Мы живы, есть кого встречать,        Нам, очевидно, повезло,        А из соседей никого,        А было пять, подумай сам…        От этой памяти войны        Нам отказаться нелегко,        Почти полвека седины        У наших мам.**** Лена буквально сдернула гитару с плеча, протянув ее кому-то, и почти упала в объятия Романова. Андрей, обнимая жену, вывел ее из круга. Лена прижалась к Романову, несколько раз глубоко вздохнула, закурила. — Ты умница, — улыбнулся Андрей, сильнее сжимая жену в объятиях. — Спасибо, что предупредил, — призналась Лена, — я-то на самом деле «Офицеров» ждала. — Ну, после колюшки, — Романов обжег подошедших к ним младшеньких взглядом, — выбор был невелик. Алиса потянулась к Петру: — Подойдем? — Нет, мотнул головой Петр, — попозже. Погоди-ка. В кругу как раз закончилась очередная песня, и Петр, попросив у кого-то гитару, начал прямо из круга: — От героев былых времён Не осталось порой имён. Те, кто приняли смертный бой, Стали просто землёй, травой… Петр не удивился, услышав вторую гитару и голос Елены: — Только грозная доблесть их Поселилась в сердцах живых. Этот вечный огонь, нам завещанный одним, Мы в груди храним.***** Песню допевал весь круг, невероятным слаженным хором. И когда стих последний аккорд, в замершем, казалось, даже застывшем воздухе, вдруг разнесся сложный перебор, играемый явно профессиональной рукой: — Весна сорок пятого года, Как ждал тебя синий Дунай…****** — Денис, — улыбнулась Елена, чмокая вошедшего в круг гитариста. — Пой! Она снова сняла гитару с плеча, отдала инструмент Петру, и выбралась из круга. Бестужев, вернув инструменты хозяевам, последовал за ней. — Пойдемте, — поманила всех Елена, устремляясь к Мойке. — Ты куда? — поинтересовался Романов. — Кофе пить и играть на рояле, — вдруг сверкнула глазами Елена, — идемте. — А этот… — А этот подойдет. Идем. Лена завернула во двор Капеллы, присела на скамейку, снова закурила. — Мам, — деловито спросил Толик, молчавший все это время, — а можно, чтобы всегда были победы? — Лучше чтоб никогда войны не было. Тогда и без побед можно, — неожиданно совершенно в мамином стиле отрезала Ирина. — Ну разве что хоккейные баталии пусть будут — их дед любит. — Стоп, стоп, — остановила детей Елена, — потом поговорите. Знакомьтесь, мой однокурсник, Денис.

***

Огромная квартира завораживала. Гости, впервые оказавшиеся здесь, осваивались. Квартира впечатление умела производить и отдельным входом, и витой лестницей на второй этаж, и балконом, выходящим прямо на Дворцовую. Но в совершенно отдельный ступор вводили колонны и огромный рояль в гостиной. Лена вместе с Денисом ушли на кухню, и вскоре вернулись с подносами, на которых исходил паром кофейник, выстроились чашки, рюмки и бутылка коньяка. Алиса принялась разливать кофе, кто-то из мужчин — коньяк. — Ну, с праздником! — Денис поднял рюмку. — С Днем Победы! Лена выпила, устроилась с углу дивана, явно сбрасывая напряжение хлопотного дня, и абсолютно неожиданно сладко зевнула. — Денис, вызови такси, — попросил Романов. — Куда? — В Асторию. — Погодите, — усмехнулся Петр, заметив гитару. — Можно? Денис кивнул. Бестужев провел рукой по струнам, прислушался, не заметив, что хозяин сел к роялю. — Спокойной ночи, господа, спокойной ночи, Ваш день прошел, а ночь колдует и пророчит. Ночные сказки, отголоски дней минувших Спокойной ночи, добрых снов для всех уснувших. Гитару догнал рояль, осторожно оттеняя ее переборы, Петр улыбнулся, убаюкивая всех светлыми пожеланиями: — Спокойной ночи, господа, гасите свечи, Окно раскройте, за окном прекрасный вечер, И если некому вас обнимать за плечи — Спокойной ночи, может завтра, будут встречи. И будут ангелы летать над вашим домом, — на этих словах Алиса улыбнулась, бросив нежный взгляд на ангела, венчающего Александрийский столп, явно видя не его, а ангела над Петропавловкой, а Петр, понимая жену, кивнул. Луна рассыплет жемчуга и за порогом Спокойна будет и тиха ночь-недотрога, Да будет мир вам и покой, усните с богом, Да будет мир вам и покой. Спокойной ночи, господа, прочь униженья. Во сне приходят чудеса или виденья Пусть ваша совесть нечиста, пусть вы непрежни, Но день прошел и лишь сейчас вы так безгрешны.******* — Усыпил, Оле Лукойе! — усмехнулся Романов, без труда подхватывая Елену на руки. — До встречи, господа. С праздником!