Приливы

ЧАСТЬ 2 I

Впоследствии он часто думал, как мог поступить в тот день. Думал, находил новые варианты. Сразу же от них отказывался. Приходил к выводу, что его поступок был единственно возможным. В противном случае кто-нибудь умер, и хорошо, если бы смерть случилась лишь одна. Потом он перестал размышлять. Не до того стало. Воспоминания затухали и уходили. Заменялись на новые. В основном — неприятные. Но и хорошие мгновения перестаешь хранить, когда понимаешь, что лучше их ничего не будет. То, что сейчас с ним, — это уже не исправить. Мысли о лучшей жизни только отравляют. Право на счастье перечеркнуто. Дважды. Трижды. Нет, замарано начисто, не различишь, что там было. Так что проще считать, что вообще ничего не было. Он скомкал это в кулак и забыл. Так легче. Другой бы сказал, что эти пять лет были кошмаром. Но это не так. Он привык. Выжить можно где угодно. Хорошо устроиться можно везде. Надо только уметь вовремя прогнуться и отскочить. А в этом он поднаторел с самого детства. Но эти годы действительно стали бы невыносимы и отравили всю его жизнь до самого дна, если бы он цеплялся за прошлое. Поэтому он предпочел перестать о нем думать и вспоминать. Хотелось бы забыть лица и запретить разуму находить по ночам в Тени, во снах, не видеть там родные глаза, но это уже не в его силах. Его спасла бы только виселица… или Усмирение… Но он не настолько слаб. В конце концов, он ведь еще кое на что способен. *** Круг оказался не так уж и плох. По крайней мере, свободного времени здесь предостаточно. Дин не слишком хотел учиться грамоте, но счел это необходимым. Иначе его ученичество растянулось бы не на год, а куда больший срок. Буквы неохотно складывались в слова, почерк был корявым. Он все равно старался. У него получалось. Наверно, он не такой уж глупый, просто его не учили, а самому некогда было тянуться к знаниям. Вот и наверстывает упущенное. Истязания он прошел в восемнадцать лет. Учителя, эти уставшие от жизни чародеи и парочка стерв, которые спят с маркизами и думают, что это как-то возвышает их над остальными магами, — все они убедились, что Дин, хоть и самоучка, умеет многое. А главное — воля у него железная. Его отправили в Тень, где каждый встречный демон искушал его. О, чего только они ему не предлагали. Главным образом — счастье. Наступили на все больные мозоли. Сыграли на всех нервах. Демоны — они глупые. Они лишь разъярили его. Дин расправился со всеми испытаниями и очнулся уже взрослым магом, окруженный храмовниками. Те готовы были убить его одним ударом, если Дин поддастся искушению. Поддаться — значит, впустить тварь в себя и стать одержимым. Это, кстати, еще один выход: он мог пять лет назад порвать зубами вены, пролить кровь, пригласить демона и раскидать всех храмовников. Сжечь Создателем проклятую деревню, все эти угодья, взять семью и Каса — и свалить. Проблема в том, что мира он бы не нашел. А демон забрал бы себе и душу, и тело. Мысли опять унеслись не туда, и Дин отвлекся. Он машинально потер шрам, рассекший лицо от губы до скулы. Когда храмовники повели его от дома к концу угодий, где приготовили для него клетку для перевозки, он имел неосторожность оглянуться и посмотреть на Каса — тот от удара в затылок лежал на земле ничком. Дин едва удержался, чтобы не послать к нему ниточку своей магии, своего дара, чтобы привести его в чувство. Но, наверно, если бы он на это осмелился, то лишился бы головы. А так меч просто рассек ему половину лица. Жаль, что ему не позволили сразу же залечить рану. Не из-за того, что боялись. Что может один юный отступник сделать шестерым храмовникам? Нет, они хотели, чтобы он сполна испил чашу страданий. Они хотели, чтобы его лицо перестало быть таким здоровым и красивым. Лицо ребенка, выросшего на свежем воздухе, а не в спертой атмосфере Круга. Они жаждали, чтобы у него остался шрам. Целители взялись за его лицо лишь спустя три дня — столько занял путь. Вылечить так, чтобы следов не осталось, уже не удалось — было слишком поздно. И постепенно появилась дурацкая привычка. Дин касался шрама, тонкого, белого. Касался его, когда нервничал или когда вспоминал. А случалось это регулярно. Такая уж у него натура. Сейчас он провел пальцем по всей его длине, по гладкой, словно натянутый барабан, коже. Опять уставился в книгу. Он проговаривал слова шепотом, и читать у него получалось здорово. Почти как у Сэма, когда тому было двенадцать. М-да, то еще достижение. Он так бы и просидел до вечера, тратя свободный день на книгу эльфийских сказаний, плотно переплетенных с завуалированными инструкциями, как подчинить себе природу, если бы в дверь не влетел Эдди — как и всегда, без стука, даже без попыток предупредить о своем появлении. Дин обернулся к нему и с деланым раздражением спросил: — А если бы я был не один? — Я бы одобрил, извинился и ушел, — жизнерадостно ответил Эдди, — делов-то! Пойдем, там новые приехали. Всех собирают в зале, чтобы их чествовать. — Выпендрежники, — пробормотал Дин. Заложив страницу и закрыв книгу, он пошел за Эдди. Полное имя Эдди состояло то ли из тринадцати, то ли пятнадцати слогов, и Дин даже не пытался его запомнить. Однажды услышав его, он сразу же отказался от попыток звать парня так, как его назвали родители. Да и сам Эдди свое имя не любил, и стал охотно откликаться на выдуманное Дином прозвище. Вскоре и все остальные забыли то нагромождение из букв, которым его когда-то величали. Тем более что верткому, тощему парню, ровеснику Дина, короткое прозвище шло как нельзя лучше. Они спустились по винтовой лестнице на первый этаж. Дежурные храмовники смотрели на них через щели в шлемах, которые Дин называл ведрами. А может, они спали, уперев мечи в пол и возложив на эфесы руки. Храмовники почти никогда не двигались, пока стояли на страже. Выглядели статуями. По ночам, когда приспичивало, Дин от них шарахался, каждый раз забывая, что эти истуканы живые. Какое-то время в нем еще было желание отомстить тем уродам, которые рассекли ему лицо, но постепенно оно пропало. Стало плевать. В шрамах был свой шарм. Дин полюбил эту отметину, ложившуюся под подушечки указательного и среднего пальцев. Даже когда другие сочувственно смотрели на него, он не чувствовал в ответ ни злости, ни жалости к себе — ноль эмоций, словно стал Усмиренным. Они могут думать что угодно. А он принял шрам так, будто тот был с ним с рождения. Эдди несся вперед, словно ему пообещали распустить Круги. Дин не торопился. Он насмотрелся на храмовников на три жизни вперед. И прибытие очередных воинов, закованных в сияющую светлую броню и прочные красно-серые ткани, со стыдливо скрытыми шлемами лицами, его вовсе не прельщало. Так просто творить что угодно, когда никто не видит твоего лица. Так просто, когда ты — один из сотни, и никто тебя не накажет за проступок, потому что не отличит от остальных. Дин уже прекрасно понял их породу. Он знал храмовничью логику еще давным-давно, а здесь, в Круге, лишь убедился в своих догадках. Они с Эдди спустились на первый этаж и прошли в главный зал. По бокам, вдоль стен, выстроились маги. От шестилеток до восьмидесятилетних стариков. Их, как оградой, сдерживало по ряду храмовников. Зачем загонять и смотреть на новичков, если закрываешь весь обзор своими спинами? Дин с Эдди скользнули в толпу, смешиваясь с остальными. Посреди зала стоял старший чародей Уэлш. Его хитрые глаза, поблекшие от старости и недостатка свежего воздуха, скользили по блестящим, начищенным кирасам храмовников. На каждой выгравирован, вырисован щит с мечом — знак Ордена. Дину хотелось, чтобы каждый символ был сожжен, проткнут кинжалом, скомкан. Наконец Уэлш решил, что собравшихся достаточно. Он поднял руку, и гул умолк. — Сегодня, — заговорил Уэлш, — к нам прибыли новые члены Ордена. Как вы все знаете, они здесь… — Уэлш сбился. Ему всегда было сложно подобрать слова. — Из-за пропажи магов. Исчезновения не прекращаются. Если вам что-то известно… хоть что-нибудь… вы знаете, где находится мой кабинет. Дин скривился. Ага. Придет он в кабинет Уэлша, а выйдет с храмовниками. И будут его пытать. С любым добровольцем именно так и поступят — изобьют до смерти или заморят голодом и жаждой, бросив в карцер. Они же не поверят, что у смельчака, решившего поделиться сведениями, больше ничего нет. Маги — они ведь все лжецы и прикрывают своих до последнего. Уэлш, словно уловив прокатившиеся по головам магов сомнения, добавил: — Я могу гарантировать, что имени доверившегося мне никто больше не узнает. Могу, да не буду… Все он выдаст храмовникам. Если бы не лизал им зад, то не стал бы старшим чародеем. — Словом… словом приветствуйте пополнение в рядах наших защитников! Раздались жидкие хлопки и тут же стихли. Ласточкой пролетел детский смех. Отсутствие торжественности никого не смутило. Уэлш отступил назад и почти вжался в помост с возвышающейся на нем кафедрой, а в зал стройным шагом вошли шесть новых храмовников. Все как один. Они остановились посередине прохода, три ряда по два человека, склонили головы и синхронно согнули правые руки в локтях, ударяя латной перчаткой по груди. Гулкий металлический грохот эхом отскочил от стен. Вот и все приветствие. Никто не снимет шлем и не представится. Незачем магам видеть лица их мучителей. Их можно разглядеть, если загреметь за плохое поведение в камеры — там стражники порой сидят без шлемов. Дин однажды уже был там, подравшись с одним высокомерным ублюдком. Тот, правда, по дурости своей потом рассорился с одним храмовником, не пожелавшим выпустить его гулять вместе с малышней, и его убили. Дин же отсидел пять дней и вернулся к обычной жизни. Присмирел. Больше в клетку не хотелось. Храмовники разошлись, возвращаясь кто на свои посты, кто — в комнаты для отдыха перед новой сменой. Маги тоже разбредались. Дин вернулся к своей книге: свободные дни он старался проводить с пользой. К тому же, как-никак, его работа была связана с книгами, и лучше ему уметь их читать. *** Храмовники влились в работу плавно, незаметно. Нос свой совали, куда не нужно, без этого никуда, но пока Дин не замечал от них больших неудобств. Их стало немного больше… вот и все. Его жизнь от этого не изменится. Эдди же воспринял увеличение мучителей и стражников с куда большей тревогой. Дин сшивал разваливающиеся книги, пока Эдди вился вокруг него назойливой мухой и зудел, что житья им больше не будет. Нет-нет. Даже в уборную ночью не сходишь. Везде они. А о личной жизни и вовсе говорить не приходится. На этом моменте Дин не выдержал и поднял раздраженный взгляд: — Да будь здесь всего один храмовник, твоя личная жизнь не наладилась бы! Не мельтеши. Эдди обиженно замолк. Он обошел библиотеку по кругу, мимо высоких, в четыре человеческих роста, шкафов. Дин, пользуясь затишьем, пропустил нить через страницы последней на сегодня книги и незаметно убрал ее обратно. Запрещенная секция. Рассуждения о магии крови. Эдди незачем ее видеть. День катился к вечеру. Дину осталось выполнить еще одно обязательство — зайти к целителю Ролберту и помочь приготовить лириумные зелья. Тот предпочитал иметь несколько склянок про запас, но под старость лет стал ужасно медлительным. Дину вспомнился их недавний разговор. Его талант к лечению не остался незамеченным. Ролберт всячески уговаривал его пойти к нему в подмастерья, а потом занять его место. Дин стоял намертво: отказывался и отнекивался, а иногда и грубо рычал. В конце концов Ролберт отстал и презрительно кинул, что все юнцы хотят стать боевыми магами, а о том, что применить умение метнуть огненный шар негде, не задумываются. Дин, помолчав, подтвердил: да, именно так. Он хочет изучать боевые искусства. Об истинной причине он не сказал. Пусть лучше его считают самонадеянным идиотом, чем трусом. Меньше всего в жизни он хотел провести десятилетия за сращиванием костей и сшиванием ран у детей, получивших удар от меча храмовника. Ролберт полностью доверял Дину. Пользуясь отсутствием слежки, Дин уже привычно спрятал в складках мантии склянку с ярко-голубым зельем. То сверкнуло, словно подмигивая, и погасло в темноте ткани. Иногда Дину казалось, что лириум живой и с неодобрением реагирует на все его обманы. Что не мешало Дину красть его с завидной регулярностью. Из-за ширмы послышался стон. Дин прислушался. — Кому сегодня не повезло, Ролберт? — спросил он. Старый целитель замедленно обернулся к нему, словно забыв, что он здесь не один. — Мира. Переусердствовала на занятиях. — Можно мне с ней поговорить? Не дождавшись ответа, Дин скользнул за ширму. Обычно собранные в пучок, теперь черные волосы Миры были распущены и разметались по широкой койке. Глаза у девушки лихорадочно блестели. — Перестаралась, значит? — тихо спросил Дин и провел ладонью по ее взмокшему лбу. Мире было около семнадцати. И храбрости ей было не занимать. — Немного, — прошептала она, глядя на Дина во все глаза. — Иссенья ударила меня холодом. Мира приспустила одеяло и откинула мантию в сторону. По ее животу расползлось черное пятно, словно гангрена. — Ролберт бессилен? Мира кивнула. Тогда Дин осторожно коснулся ее кожи. Прикрыл глаза. Позволил магии литься. Там, где кто-то стар, чья-то юность может помочь лучше опыта. По пальцам потекло тепло, как будто он платил кровью, но вместо нее уходило что-то иное, более глубокое и необходимое. Когда Дин отстранился, ему показалось, что прошли часы, но на самом деле его действия едва ли заняли больше минуты. Черное пятно на животе Миры осталось, но теперь это был синяк. Ролберт не различит сослепу и отправит Миру по ее просьбе умирать на улицу. Она подойдет ко рву, окружающему Круг, и шагнет в него, а назавтра туда сбросят факел погребального огня. Так будет для всех и каждого. Дин в последний раз коснулся руки Миры. Ее глаза, и так полные слез, широко раскрылись. — Спасибо, — зашептала она, — Дин, ты ангел, спасибо тебе. — Я не… Занавеска ширмы открылась. Мира замолкла. Ролберт, щурясь, посмотрел на них. — Дин, — в его голосе зазвучали нотки ревности, — не утомляй ее. — Да. Простите. Добрых снов, Мира. Дину вспомнилась еще одна причина, по которой он не захотел стать преемником Ролберта: эта спесивая старая тварь никого не могла толком вылечить и ему бы тоже не дала. Ночь Дин провел без сна. Он сидел в своей комнате, уставившись в окно. Его уже давно перестала забавлять ирония того, что он находился в Круге города, в котором пару дней был абсолютно, безбрежно счастлив. Виком шумел вдалеке, а в его окрестностях, широких, растянувшихся до самой границы Ривейна, царила тишина и пустота. Лишь от Недремлющего Моря, раз за разом пытавшегося разбиться насмерть о берег, доносился гул. Дин его не слышал, но знал: стоит выйти на улицу, и запах йода, травы и водорослей, шипение волн заполнят сердце и подтолкнут к глупостям. Эта смесь ароматов и звуков вызывала мысли об одной только свободе. Маги иногда поддавались чарам моря, как искушающему шепоту демона, и пытались сбежать. Их ловили. Неизменно ловили. Рыбаки, судна. Через море невозможно сбежать. Через ров — тем более. Слишком широкий. Когда в Круг привозят новичков, через ров кидают исполинский мост. Его возможно привести в движение лишь с той стороны. Тем, кто живет в Круге, не выбраться без помощи извне. Ночь подбиралась к самому темному часу. Сна у Дина не было ни в одном глазу. Вместо сонливости пришло нервное возбуждение. Он достал из мантии склянку с лириумным зельем, не глядя вытащил пробку и выпил все до дна. Лириум, голубой, обжигающий, заструился по глотке, достиг желудка. Спустя пару мгновений начали гореть вены. Зелье поднялось по рукам выше, в самый разум, и жилка на виске забилась, суля головную боль. Но оно того стоило. Дин с жадностью уставился на ров. Зрение словно стало ярче, высветив ночь вспышкой молнии. Ров, окольцовывающий Круг, длинный, бесконечно глубокий и широкий, чернел вдали, из него поднимался серый туман — ветер пытался взметнуть пепел сожженных магов с его дна, но едва доставал до самого низа. Ничего. Это ненадолго. Храмовники, охранявшие мост, были вне поля зрения Дина — их пост располагался с противоположной стороны, к которой вели проторенные дороги. За этой частью рва были только непроходимые леса, полные медведей и моровых волков, а за ними, далеко-далеко, граница с Ривейном. Ров оживал. Толща земли поднималась. Грубые, большие комья, в которых кишели белые слепые черви, падали обратно, вниз. Но пласт все равно был достаточно толстым. Он приникал к краям рва, как губы старухи, высасывающей из пареного яблока мякоть. Земля набухала, сама становясь мостом. Краем глаза Дина заметил крошечную фигурку, спешившую ко рву. Он не стал на нее смотреть. Главное — не отвлекаться. Фигурка — Мира — подбежала к выросшему за долгие минуты мосту и сумасбродно шагнула на него. Ее все довело до отчаяния. Она не боялась. Ей нужна свобода или смерть. Другие, бывшие на ее месте, страшились и медлили. А она побежала по рыхлой земле, как по маковому полю. Луна скрылась за тучами, забрав последний свет. Дин почувствовал недомогание. По лицу тек пот, ладони, вцепившиеся в подоконник, скользили. Его затошнило. Нет. Держаться. Он должен держаться. Головокружение усиливалось, сердце стучало так, словно вырвалось из грудной клетки, разрослось и заняло собою все тело. Земля поднималась с самого дна, заполняя середину моста, но Мира не могла различить этого в темноте. Быстрее, еще быстрее. Руки Дина задрожали так, словно он ими поднимал комья земли и булыжники. Мышцы напряглись, заныли от невыносимого напряжения. Мира, резко затормозив у самого края разверзнувшейся бездны, покачнулась. Ее едва различимая фигурка опасно накренилась, готовая сорваться и разбиться, как фарфоровая статуэтка. Дин подскочил, врезавшись лбом в окно. Пошла трещина, но он этого не заметил. Мира рухнула на спину — на спасительный плот земли, оставшийся позади нее. Мост продолжил сплетаться. Выждав пару минут, Мира бросилась дальше — больше прорех не было. Она пересекла ров и, остановившись по ту сторону, развернулась. Она не могла видеть Дина, и он не обманывался на этот счет. Земля медленно поползла вниз. Если он не выдержит ее веса и обрушит все сразу, то на грохот сбегутся все храмовники в мире. Он, весь взмокший, дрожал, но не позволял себе расслабиться. Мира не могла его видеть, и не могла махать рукой ему, он не обманывался на этот счет. Она прощалась с Кругом, забравшим ее юность и высосавшим всю радость. Дин знал, что ее насиловали… такую красивую девчонку храмовники не могли обойти стороной… Тем более что она не отличалась образцовым поведением и попадала в камеры каждый год. Кулак Дина сжался. Злость придала ему сил. Он заставил себя вспоминать, как тринадцатилетняя Мира рыдала, скорчившись в позе эмбриона, и не подпускала никого к себе, сгорая от стыда, хотя у нее внутри все было порвано и ей жизненно необходимо было лечение. Дин, тогда только-только оказавшийся в Круге, растолкал целителей с их глупыми уговорами, схватил ее за руку и пустил силу — от себя — к ней — в ее душу — в ее тело. Сначала заглушил ее сознание, призвав энтропию, а потом обхватил девочку руками, касаясь как можно дальше от груди и промежности, чтобы не тревожить, и не отпускал, пока не убедился, что она будет жить. Боль никуда не делась. Боль всегда остается. Магия лечит, но не избавляет от страданий. Теперь Мира убегала. Последний пласт земли опустился на дно рва, перемешавшись с пеплом и костями. Дин сделал два шага назад, отходя от окна, и рухнул на пол. Все из-за Миры. Ей нельзя было получать такое сильное ранение. Он потратил на него слишком много, и восстановится теперь не скоро. Еще чуть-чуть — и он мог бы потерпеть неудачу. Дин не знал, сколько так пролежал. Он не мог сдвинуться с места. Всего его перемололо словно жерновами, превратив в песок, в прах, в пепел — точно такой же, какой остается от преданных огню магов. В дверь заскреблись. — Дин, — шепот Эдди, прекрасно различимый в тишине. — Дин, ты там живой? Короче, я не буду ждать, пока эта образина вернется из нужника, прикройся чем-нибудь, я вхожу! Эдди проскользнул внутрь, повертел головой. Дин наблюдал за ним, двигая только глазами. Наконец Эдди догадался опустить взгляд. — Дин! — ахнул он и тут же опустился рядом с ним на колени. — Так… давай… у тебя кровь на лбу! Не думаю, что тебя заподозрят в магии крови, слишком нетривиальное место, хотя в этом есть смысл, я возьму на заметку… Под его нескончаемую болтовню, которой Эдди пытался успокоить то ли Дина, то ли себя, сознание возвращалось крохотными шажками. Эдди поднял его и уложил на кровать, благо комната была крошечной, два шага в ширину, один в длину. Но всяко лучше общих спален, в каждой из которых двадцать четыре человека… Эдди помог Дину раздеться, укрыл его одеялом и, пошарив по карманам, вытащил целебную настойку. Малую ее часть он размазал по лбу Дина, рассеченному при ударе об окно, а остальное заставил выпить. Дин потихоньку приходил в себя. К нему возвращалась способность говорить и ясно мыслить. Эдди, хоть и трепло, парень смышленый. Догадался спереть лечебное зелье, дождался, пока храмовник отлучится… а может, и сам немного поколдовал, чтобы того прихватила нужда. Нет, Эдди бы так рисковать не стал. Вот найти способ подсыпать слабительное в храмовничью еду — это больше на него похоже. Эдди не спрашивал, все ли у Дина получилось. Вместо этого он, пыхтя и матерясь, подновил окно, убрав трещину, и снова вернулся к другу. Дин сам ему сказал: — Она ушла. Эдди крепко сжал его ладони. — Я не сомневался! Его глаза сияли. Дин и сам наконец смог заразиться его радостью — самочувствие улучшалось. Он был пустым, как самый последний храмовник, ни капли магии, выжат, как губка, и в ближайшее время и мухи не отгонит, но он сделал то, что должен был. Он с самого первого разговора с Эдди ждал, что тот попросит помочь ему скрыться… Но пока Эдди молчал и помогал ему, придумывая, как именно исчезнет очередной маг. Видимо, тот, кто провел в Круге всю жизнь, тот, кто родился в нем, становится альтруистом поневоле. Сам привыкаешь, а смотреть, как страдают другие, больше не можешь. Дин знал, что родителей Эдди отправили в разные Круги, как только ему стукнуло три года. Дети редко рождаются в Кругах, этого стараются не допустить, но иногда выходит промашка, и родителей разлучают и с ребенком, и друг с другом. Эдди остался с ним до самого утра — попросту не мог больше выбрать момента, чтобы сбежать из комнаты Дина. Но спать он не мешал. А сон с его неотъемлемым блужданием по Тени в поисках облегчения Дину был нужен, как никогда. *** Голова раскалывалась. Дин склонился над столом, прикрыв лицо одной ладонью. Он как никогда был рад, что в библиотеку забредали лишь раз в полдня. Его раздражал только Мервис, крутившийся рядом. Он словно что-то подозревал и надеялся понять по измученному лицу Дина, в чем дело. — Не выспался? — наконец спросил Мервис. Дин надел свою лучшую маску и, поднял лицо, ухмыльнулся: — На редкость бурная ночка. Мервиса как ветром сдуло. Хоть как-то можно отослать придурка. Дина передернуло от воспоминания о перепихе с этим уродом. Но ему очень, очень нужно было остаться работать в библиотеке. Ему и грамота-то нужна была только для того, чтобы узнать о могущественной и виртуозной магии из книг. И само помещение… под самым сводом башни… с окнами, из которых открывался вид на многие версты вперед, и можно было тщательно рассмотреть ров и все посты храмовников… да, Дину оно нравилось. Он захотел поселиться здесь с самого же первого визита. Его страх перед высотой в библиотеке трансформировался, искажался, переходил в наслаждение. Здесь соединились две его слабости: боязнь высоты и неумение читать. И то, и другое Дин победил. Но голова все равно болела невыносимо. Обычно в таком состоянии Дин вспоминал прошлое. Его прошлое умело улыбаться одними глазами при каждом взгляде на него и носило имя Кастиэль. Дин почти перестал вспоминать Каса. Заставил себя перестать его помнить. Выходило плохо, но он очень старался изгладить его из памяти, потому что такого же чувства, отчаянного, светлого, из-за силы которого иногда хотелось умереть, вдохнуть запах волос Каса и больше никогда не выдыхать, — такого же чувства ему больше не доведется испытать. У Дина были другие до Каса, но не любовь. Эта любовь — первая, та самая, сильная. Которую никогда не забудешь, как бы ни старался. Дин потер шрам большим пальцем, не отнимая руки от лица. Лишь бы Кас женился на Мэган. Наверняка он горевал около года. Может, два. А потом он должен был смириться. Единственная встреча с Мэган дала Дину информации куда больше, чем Касу за все годы знакомства с ней. Ему простительно: он не выезжал никуда за пределы Оствика, не выбирался за границы зоны комфорта, а Дин повидал чересчур много. И уж барда он мог распознать. Сейчас он вряд ли понял бы, что Мэган — тренированный убийца и самый настоящий лис-притворщик, но тогда ей было шестнадцать, столько же, сколько и им с Касом, и она не слишком скрывала свою выучку, взгляд и осанку. И ей тоже это простительно… В ее руки Дин отдал бы Каса без вопросов и без волнения. Она бы не дала его в обиду. Он и сам не промах, но мальчик, выращенный в рафинированных условиях дома аристократа, выпестованный отцом немного не от мира сего, и полоумной религиозной фанаткой, первое время не сможет сам себя защитить. Его обманут, обведут вокруг пальца, может, даже убьют. Бард смогла бы научить его своим приемам. Помогла бы ему читать по лицам то, что витает в мыслях. Дин и сам не отказался бы иметь в подругах барда. Он пытался не думать, как устроился Кас, потому что голова от этого болела еще больше. Он пробовал послать самому себе крупицу энергии, тер шрам, старался протолкнуть хотя бы крошечный усик магии, опять тер шрам, но ничего не выходило, ночь опустошила его намертво, а виски и лоб разрывало от боли. Даже Мервис подошел к нему и посоветовал оставить свой пост — все равно никто не придет за книгами сегодня, а если кто и спохватится, то пусть ищет по каталогу нужный том сам. Дин вымотался, страдая от боли, так сильно, что решил навестить Ролберта и стянуть у него какое-нибудь зелье. Он спустился на первый этаж. Каждый шаг отдавался гулким отскоком в голове, словно его мозг подпрыгивал, разбухал и давил на череп все сильнее. Перед глазами темнело от резких движений. Прав был Эдди, когда говорил, что их именно это убьет, а не мечи храмовников. Но у них не было другого выхода. Они углядели лазейку и решили ее использовать, помогая магам сбегать из Круга. Потихоньку. По одному. Тем, кому было хуже всех. Они сделали невозможность воспользоваться одним и тем же способом побега своим козырем — храмовники даже не знали, как много магов было выпущено на волю. Может быть, они учли треть. Может, меньше. Дину было чем гордиться. Эдди подсказал ему в первый раз, куда можно направить природный дар Дина, а дальше он сам уже строил планы и просчитывал шаги. Эдди отступил, доверяя ему, но всегда был рядом, подхватывал, когда Дин начинал падать. В конечном итоге, думал Дин, ему неизменно везет. Он и здесь нашел преданного друга. Он завернул за угол. Палаты Ролберта уже рядом. И тогда он увидел храмовника, стоящего у входа в комнату целителя. Первым желанием было развернуться и бежать. Усилием воли Дин запретил себе это. Чересчур подозрительно. К тому же он признанный любимчик Ролберта, который часто к нему захаживает. Зачем ему сбегать? У него темнело в глазах, но он напустил на себя уверенный вид. Пройдя вперед, он смело, с вызовом посмотрел на храмовника (теменьтеменьтемень в глазах, надеюсь, его шлем-ведро именно там, куда я посмотрел). До входа оставалось несколько шагов. Дину показалось, что храмовник заснул — ни единого движения, ладони на эфесе меча, даже в прорези шлема ни единого блеска, свидетельствующего о том, что храмовник хотя бы перевел взгляд, чтобы увидеть Дина… и он почти шагнул… — Эй! — резкий оклик с другого бока его остановил. Второй храмовник подходил ближе. — Нельзя туда! Первый, стоявший у входа, словно очнулся и резко выставил руку в сторону, загородив мечом проход. Дин отшатнулся. Его испугало не это движение. Его привело в ужас другое. По лезвию меча скользнул огонь. Дин вскинул взгляд. Черных точек больше не было, но глазницы отозвались болью, будто глазные яблоки больше в них не помещались. — Зачарованное оружие? — прошипел Дин. — Не брезгуете просить помощи у магов? Почему мне нельзя пройти к Ролберту? — повысил он голос, рявкнув на второго храмовника. Первый, с сияющим огнем мечом, вызывал у него безотчетный ужас. Такой храмовник… страшный. Он может не просто выжечь магию своим фирменным умением. Он может магией ранить. Храмовник — тот, что без огненного меча, — встал по другую сторону от входа к Ролберту. — Разворачивайся и уходи. Как тебя зовут? Дин резко обернулся и пошел прочь. — Как тебя зовут? — гулко крикнул вслед храмовник. Видимо, как раз из тех новеньких, прибывших расследовать исчезновения магов. Еще не знает, кто есть кто. Всех магов не упомнишь, но Дина знали — и из-за библиотеки, и из-за близости к старшему целителю. Дин повернулся и указал пальцами на уши: — Не пойму тебя никак, серные пробки мешают! Вылечиться вот хотел, а тут вы, два идиота… Предчувствие у него было не развито. Интуицию Дин не считал своей сильной стороной. Судьба не посылала ему знаков. Но теперь к распирающей головной боли прибавились молоточки, наигрывающие в висках траурный туш. К себе Дин не пошел. Сразу двинулся к Эдди. Думать нечего: храмовники не поверили в смерть Миры на дне рва и решили перепроверить. Потрясти Ролберта и всех остальных заодно. Значит, придут и к нему. Дин оказался прав: через два часа в комнату Эдди постучали латной перчаткой. Храмовник, один из сотен, неотличимый от других, с искаженным шлемом звучанием голоса, потребовал идти за ним. Дина он нашел без труда — значит, местный, а не из новичков. Дин было взъерепенился, но его ухватили за плечо и беспардонно потащили. Он вырвался и пошел впереди храмовника. Перед лестницей он обернулся: — Куда? В подвал? В карцер сразу? В качестве профилактики? — К Ролберту, — ответил храмовник. Хорошо. Дин умом понимал, что пока наказывать его не за что, но все равно часть его опасалась быть брошенной в каменную клетку без питья и еды. У входа храмовников больше не было, и Дин почувствовал облегчение: тот, с огненным мечом, его пугал. Как оказалось, он рано расслабился. Сперва он увидел клинок, по которому бегали искры, а потом поднял взгляд на придерживающую его руку. Лицо храмовника было недоступно. Дин попытался запомнить его телосложение, но унифицированная одежда скрадывала все различия между храмовниками. Этот был ростом примерно с Дина, и это единственное, что он смог для себя вычленить. Да, хороша примета… и как теперь выполнить данное себе обещание не попадаться этому типу на глаза? — Вот! — завопил из угла Ролберт. Дин обратил на него внимание. Тот подскочил со стула, размашистым шагом прошел к Дину и ткнул в него пальцем. — Мой лучший ученик. Он подтвердит, что девчонке… — Мире, — коротко, словно всадив кинжал, вставил Дин. Ролберт осекся, но продолжил спустя паузу: — Мире оставалось не больше нескольких часов. Она едва стояла на ногах. И уж точно не могла колдовать! Это было ее последним желанием, как вы не понимаете? — Ролберт обвел взглядом собравшихся храмовников. Их было пятеро. — Она взмолилась, чтобы я вывел ее на улицу, позволив умереть в тишине и одиночестве. Не в этих стенах. — Что же ее не устраивало в этих стенах? — поинтересовался один из храмовников. То ли прикидывается дураком, то ли действительно дурак. — То, что ее насиловали! — рявкнул Дин, повернувшись к нему. Он должен был держать язык за зубами, но не мог. — Она погибала, когда я ее увидел. Ее насиловали с одиннадцати лет такие, как вы. Раз в год. Или дважды. Все это знали, но никто ничего не делал! — Дин подходил к храмовнику все ближе, не замечая этого. Понял лишь, что теперь стоит так близко, что видит в прорези шлема карие глаза. — Поэтому ей за счастье было умереть вне Круга! На несколько мгновений в комнате повисла тишина. Потом Ролберт застрекотал: — Какие подтверждения вам еще требуются? Все тривиально. Девушка дошла до рва и сбросилась, не выдержав мучительной боли. Я не тратил на нее зелья, они бы не помогли. Поэтому ее страдания могла облегчить только смерть. А еще крупица твоей гребанной магии. Но ты пожалел даже силу на нее. Зачем тратиться, если она все равно умрет? Дин стиснул зубы. Не хватало еще открыто сцепиться с Ролбертом перед храмовниками. Один из них произнес: — Либо есть другая версия. Молодой человек, — храмовник едва заметным кивком указал на Дина, — исцелил ее рану, поспособствовав побегу. Чем девушка и воспользовалась. Тела ее так и не нашли. — По-вашему, она перепрыгнула ров? — саркастично спросил Ролберт. — Я очень удивлюсь, если вы разглядите ее труп на такой глубине, и поздравлю вас с прекрасным зрением. Уважаемый… — в его голосе сквозила усталость и абсолютная искренность, что играло Дину на руку. Сам он помалкивал. Пусть целитель скажет все за него. — Даже я не мог исцелить ту рану. А мой опыт в разы больше опыта Дина. Он неплохой целитель… — Ролберт снисходительно улыбнулся. — И мелкие раны ему по плечу… Но ему не справиться с тем, что не смог осилить даже я. Теперь-то вы успокоитесь? Храмовники безмолвствовали. Стояли истуканами. Стальные идолы с мечами и ведрами на головах. Дин ненавидел эти шлемы чуть ли не больше людей, скрывавшихся под ними. В конце концов, храмовники обменялись взглядами. Один бросил, что, видимо, все так и было, и все они вышли друг за другом. Дин остался наедине с Ролбертом. Старик (Создатель, какой же он уже глубокий старик!) устало опустился на одну из кушеток. — Дин, — он не поднимал взгляда от своих ног. — Ты ведь не мог излечить ее? — Вы так и не запомнили ее имени. — Так мог или не мог? Дин бесконечно долго смотрел на целителя, скрючившегося на кушетке. Ролберт так боялся взглянуть на него и прочитать в его глазах ложь. — Не мог. Конечно, не мог, — ответил Дин. Сегодня ему не удалось украсть никакого зелья. Утешало лишь то, что храмовники отступились от Миры, поверив в ее смерть. …Назавтра оказалось, что храмовники ни во что не поверили. В лечебнице установили дежурство, все лириумные зелья поставили под строжайший контроль, а каждого пациента в обязательном порядке караулил храмовник. В Круге объявили комендантский час. Теперь Дин чувствовал себя, как в клетке. И утром, в главном зале, когда объявляли все изменения, ему не хватало воздуха. Он задыхался, слушая, как чародей Уэлш рассказывает о новых правилах. Храмовники стояли напротив них стеной. И один, тот, с огненным мечом, смотрел на Дина. Дин не мог этого видеть, но сомнений не было: этот взгляд направлен на него. Он ощущал его, как щупальце, скользящее по коже, как лезвие, приставленное к горлу, как ломающие ребра объятия. Храмовник с огненным мечом смотрел на него и лишь на него.