The profession of obstetrician

Вторник девятого сентября навсегда останется в моей памяти. Тогда мне казалось, что это самый ужасный день в моей жизни. Признаться, так и было. Я не смогла принять решение, полагаясь на других людей. Я могла бы настоять на экстренном кесаревом сечении и спасти её, но как всегда понадеялась на помощь человека, который был опорой для меня во всём. Полгода назад я окончила Манчестерский университет с отличием и получила лицензию как акушер-гинеколог, хотя в средней школе я хотела изучать литературу и преподавать. А потом подруга моей старшей сестры Норы тяжело заболела, и я решила, что хочу поступать в медицинский. Мой парень Майкл хотел, чтобы я сделала небольшой перерыв между защитой диссертации и работой в больнице. Он хотел, чтобы мы отправились в отпуск. Я же считала иначе. Сначала мне нужно было получить место в больнице и только потом иметь возможность отвлекаться на какие-либо удовольствия. Он не смог противостоять мне, и я всё-таки осталась в Манчетере и начала брать сверхурочные часы. Майкл знал, что эта возможность «позволит мне повысить свою квалификацию как акушера-гинеколога для оказания полной специализированной медицинской помощи». Слишком обыденный текст из брошюр, не так ли? Майкл считал так же. Я была с головой погружена в работу, которая приносила мне удовольствие. Сначала мне помогал Майкл, а потом он ушёл из центра, став чиновником по медицине, и окончательно переехал в Лондон. Да и потом я давно хотела некой самостоятельности и свободы, которую Джефферсон мне не давал. Но этого не произошло, он контролировал меня даже на расстоянии. Однако, когда я действительно нуждалась в его помощи как доктора и как не доктора, он оставил меня одну. Три месяца шёл отбор среди выпускников-практикантов, и меня приняли. Признаюсь, без помощи Джефферсона не обошлось, ведь он имел свой определённый авторитет не только, как мой научный руководитель и заведующий родильным отделением. Да, Майкл был и моим бойфрендом тоже. Ну, и профессором по совместительству. Наши отношения начались, когда я была, ещё будучи семнадцатилетней студенткой первого курса. Впрочем, влюбилась я в него тогда же. Это казалось для окружающих странным, но ответил взаимностью. Почему странным? Во-первых, слишком большая разница в возрасте — двадцать лет. Во-вторых, он женат. В-третьих, он имел двоих детей. Но тогда меня это не пугало. Когда его повысили, и он переехал в Лондон вместе с женой и сыновьями, наши отношения дали в определённом смысле трещину. Нет, конечно он и прежде часто летал в командировки, и один раз в неделю считался для нас совместным проживанием, но его всё устраивало. Он думал, что меня тоже. Я же просто с этим уже давно смирилась, у меня просто не было другого выхода. Рядом с ним я была словно под гипнозом. Майкл никогда не позволял быть самостоятельной. Все семь лет он принимал за меня решения в любых ситуациях и не только в стенах больницы, когда наши отношения находились на стадии профессор-студентка. А потом он решил, что мне пора «взрослеть». Теперь я должна была принимать «взрослые» решения сама. Обычно я приходила на работу намного раньше положенного. В половину восьмого утра я уже сидела в ординаторской и ждала обхода. Но в тот «роковой» для меня день всё было против меня. Я немного опоздала, едва ли успев на пересмену. Приёмный покой был переполнен людьми, которые ждали своей очереди на осмотр. Миссис Стэнли, медицинская сестра, по-доброму улыбнулась мне и взглядом проводила до лифта. Время поджимало, и, торопясь, я чуть не сбила с ног нового интерна по имени Колин, кажется. Он был новеньким, и я не успела запомнить его имени. Колин направлялся к регистрационной стойке. Ждать лифта я не стала и поднялась на четвёртый этаж по лестнице. В ординаторской никого не было, и я смогла спокойно переодеться в рабочую одежду. До обхода оставалось не больше десяти минут, и я даже успела выпить капучино из автомата. Взяв медкарты со своего стола, я направилась в отделение. На каждую амбулаторную карту миссис Стэнли прикрепила стикер, цвет которого определял степень серьёзности положения пациентки. Это значительно упрощало мне работу. Осмотр закончился быстро, и я вернулась в приёмный покой, где требовалась моя помощь. Я была, признаться, неприятно удивлена, когда обнаружила длинную очередь, состоящую из беременных женщин. Некоторые уже в буквальном смысле рожали. Распределение пациенток закончилось ровно в половину первого. Я снова вернулась в ординаторскую, принимать роды остался Колин и акушерка по имени Дорис. К двум у меня была назначена операция, где я должна была ассистировать профессору Уолтерсу. Это была единственная плановая операция для меня на сегодня. — Всё плохо, доктор, да? — тихим и слабым голосом поинтересовалась миссис Вудс, внимательно смотря на меня. Женщина сорока трёх лет выглядела совсем неважно. — Хотя, зачем я спрашиваю, если всё и без того очевидно. Я нервно сглотнула. — Динамика резко ухудшилась, — я не стала лукавить и сразу же сказала Руби правду, — я получила результаты анализов десять минут назад. Я стояла у окна, а потом села в мягкое кресло, стоящее напротив кровати пациентки. Более или менее комфортно устроившись, открыла больничную карту, чтобы получше рассмотреть снимки последнего ультразвукового обследования. — Насколько всё плохо? — Анализы оставляют желать лучшего, нужно делать кесарево как можно скорее. — Вы говорили, что есть варианты, — Руби угрюмо вглядывалась в стену, окрашенную в белый цвет, вероятно что-то обдумывая. Обстановка в палате была слишком угнетающей, и это раздражало. — Поймите, нам действительно нужно прийти к общему решению, — я, безусловно, понимала, что в данном случае нельзя тратить времени на уговоры, но у меня не было другого выхода. Я не могла поступить иначе, потому что эта женщина оказалась моей первой «собственной» и сложной пациенткой. — Мы не можем больше ждать, это опасно и для вас, и для ребенка. — Я знала на что шла, узнав о беременности, — брюнетка горько ухмыльнулась, специально прикусывая нижнюю губу, чтобы переключить свое внимание и снять напряжение. — Сейчас мы слишком рискуем, — я взглянула на карту, которую держала в руках. — Единственная почка, хронический пиелонефрит — не лучший вариант для самостоятельных родов, и вы должны это понимать. — Я знаю, — миссис Вудс всего лишь пожала плечами, оставаясь всё такой же непреклонной и даже немного хладнокровной по отношению к самой себе. — Я хочу выносить здорового малыша и родить его в срок. — Я бы не стала вам предлагать экстренное родо-разрешение, если малыш не был готов к появлению на свет. — Я всё решила, мисс Миддлтон, — потухший взгляд женщины был полон серьёзности, она не собиралась сдаваться. Руби тыльной стороной руки стряхнула с лица подступившие слёзы, закрыла глаза и тихо заплакала, не сдержав своих эмоций. — Я буду вынашивать ребёнка до конца срока, и это моё окончательное решение. — Миссис Вудс, я предлагаю вам искусственное разрешение родов, а не аборт, — Руби слышала эти слова не в первый раз и даже не во второй. Мы много раз обсуждали это вместе, когда она находилась под наблюдением Майкла. — Нельзя выносить здорового малыша, имея такой диагноз в вашем возрасте. — Я знаю, — Руби взглянула на катетер, который был введён ей в вену, — вы говорили. — Доктор Джефферсон вёл вас с самого начала беременности? — спросила я, сверяя показатели прошлых анализов миссис Вудс, чтобы сравнить динамику и выявить причину, которая смогла бы надавить на женщину. — Я думаю, что с его помощью мы сможем прийти к компромиссу. — Да, я выбирала самого лучшего врача, — Руби внимательно осматривала белый потолок, избегая дальнейшего разговора. Она больше не хотела возвращаться к этой теме, потому что уже приняла решение. — Он мне очень помог своей верой в то, что всё получиться, и, направляя меня к вам, он сказал, что я смогу сама принимать решения. — Ну, тогда мне придётся отменить операцию, потому что я не могу действовать без вашего согласия, — я открыла свой ежедневник и заглянула в расписание. — Поймите, что важна каждая секунда. Я вышла из палаты и принялась набирать номер Майкла, но абонент существовал где-то вне зоны действия сети. Мне был необходим его совет, ведь Руби являлась сложной пациенткой во всех смыслах этого слова. Я незамедлительно обратилась за помощью к мистеру Уолтерсу, но тот сказал, что всё зависит только от меня и моего решения. Но разве от меня что-то зависело? Я не знала, что делать. У Майкла ещё много лет назад, когда у нас даже не было никаких отношений, вошло в привычку думать за меня. Да, в этот момент я не могла что-то сделать без помощи Майкла не просто потому, что он наблюдал Вудс с самого начала её беременности. Это нельзя назвать проявлением слабости или глупым оправданием. Нет, не в коем случае. Просто я нуждалась в его поддержке как никогда раньше, и его как всегда не было рядом. Столовая нашего госпиталя была огромной — большая комната с полом, выложенным белым кафелем, и стенами, окрашенными в молочный цвет. Прямоугольные пластиковые столы расставлены посредине в шахматном порядке; так, чтобы не мешали друг другу. Большие квадратные окна с размером почти во всю стену пропускали очень много света. Иногда, когда солнце светило слишком ярко, это мешало и раздражало глаза. В углу стоял автомат-раздатчик кофе, чипсов и колбасок в вакуумной упаковке. Рядом находились витрины с горячими блюдами, закусками, десертами и напитками. В половину седьмого вечера я и Колин решили перекусить за последние десять часов работы. Доктор Мэйсон дремал, навалившись грудью на стол и подбирая подбородок свободной рукой, а в другой руке он держал чашку давно остывшего и почти не выпитого кофе. За соседним столом сидела наша старшая медицинская сестра по имени Джесси. Она читала какой-то модный журнал, параллельно отвечая на сообщения, уведомления о которых раздавались по всему помещению. Вдруг мой телефон завибрировал, и на всё помещение раздалась противная мелодия. Я резко сорвалась с места, чуть не опрокинув на Колина кофе, когда миссис Стэнли доложила о том, что Руби Вудс потеряла сознание. Колин побежал следом за мной, и мы кинулись к лифту, где нас уже ждала реанимационная бригада и носилки. Я быстро взглянула на свои наручные часы, чтобы установить время того, сколько Вудс находится в таком состоянии. Доктор Мэйсон, поднявшийся по лестнице, уже находился у тела Руби. Я крикнула Колину, чтобы тот приказал Джесси готовить операционную. Оказавшись напротив Джона, я, взяв клинок, наклонила своё лицо к лицу Руби и поняла, что произошла остановка дыхания. Мы погрузили тело на носилки и бегом ринулись в операционный блок. Пульс уже не ощущался, Колин начал делать прямой массаж сердца, но это не помогло. Джон велел ввести адреналин, а затем прикрепил семь присосок с датчиками от монитора на грудь женщины, соединил каждую из них проводом определённого цвета с портативным ЭКГ-аппаратом и подключил прибор. — Какие показатели? — прохрипела я, вводя в рот Руби эндотрахеальную трубку. — Какой пульс? — Она уходит! — воскликнул Колин. — Нужно ещё адреналина! — Какие показатели? — я воскликнула. — Давление падает, восемьдесят на пятьдесят семь, — Колин смотрит то на датчик, то на меня. — Нужно интубировать. Доктор Мэйсон ввел пятьсот миллиграммов адреналина в перфузионную трубку и немедленно велел подготовить дефибриллятор. Температура тела резко начала спадать, сигнал электрокардиографа стал неровным. Аппарат издал противный громкий писк — сигнал, предупреждающий о неизбежной фибрилляции. Менее пяти минут, и Руби была интубирована. Я снова приказала узнать показатели. Колин сообщил, что дыхание восстановилось. Руби Вудс скончалась на операционном столе после остановки сердца. Я смогла остановить внезапно открывшееся кровотечение, но её дыхание снова стало неровным, а давление упало до безжизненных показателей. Новая порция адреналина заставила её сердце вновь работать, появился стабильный ритм сердца. Свист датчиков, показатели на изображенные на экранах приборов потухли. Она потеряла слишком много крови. Её новорождённый сын родился слабым, но имеющим силы для того, чтобы дальше бороться за жизнь. Неонатологи принялись сразу же осматривать малыша, а я осталась в операционной, наблюдая за тем, как окровавленный труп перекладывают на носилки и увозят. Я не смогла её спасти.