The profession of obstetrician

Если честно, я не знаю, какое правильное слово можно подобрать, чтобы описать свои ощущения сейчас, но могу одно сказать точно — расставание с городом, в котором я прожила менее восьми лет, прошло безболезненно, не учитывая вполне ожидаемый и не желаемый мною визит Майкла. Я выходила из подъезда и направлялась к своей машине, когда столкнулась с ним лоб-в-лоб. Закрыв переднюю пассажирскую дверь, я строго взглянула на Майка, который всем телом нависал надо мной, пока я загружала оставшиеся бытовые мелочи, — небольшой набор фарфора и столовые приборы — лежащие в гофрированных коробках, в багажник. Взглядом я указала, чтобы Майкл уступил мне дорогу, но он оставался настойчивым. Джефферсон заговорил со мной первым, а я не обратила на него внимание, потому что его бесполезный и абсолютно неинтересный «диалог» лишь отнимал у меня время. Майкл вёл себя слишком навязчиво, а его присутствие рядом вызывало во мне отвращение. А потом, когда я уже садилась в свою машину, он потребовал объяснений, чёрт возьми! Неужели это было разумным в данной ситуации? Вот, почему я была так зла. Зла на саму себя в первую очередь. Я резко затормозила на перекрёстке, потому что не успела проехать на зелёный свет светофора, который к моменту моего прибытия сменился на красный. Крепко сжимая руль обеими руками, я выехала из Манчестера на федеральную трассу, ведущую в столицу Великобритании — Лондон. Стуча пальцами по рулю, я нервно прикусила нижнюю губу и почувствовала металлический привкус во рту. Скорость моего автомобиля была заметно превышена, хотя обычно спидометр достигает отметки только в девяносто километров в час. Я знала, что в такое позднее время суток кроме меня на трассе никого не бывает за исключением парочки машин, двигающихся по встречной полосе, поэтому позволила себе превысить скорость до ста пятидесяти километров в час. Впервые мне было не страшно. Адреналин проник в моё тело. Начищенная обувь, выглаженная белая рубашка, чёрный галстук и брюки в тон. Майкл по-прежнему выглядел излишне официально, и это продолжало меня злить. Джефферсон талантливый актёр драматического театра, потому что он слишком искусно изображал удивление, что это меня уже не просто раздражало, а искренне начало забавлять. Майкл предпринимал попытки меня остановить, но только не учел одно «но» — я больше в этом не нуждалась. Не хочу описывать его чрезмерно эмоциональный монолог-тираду о том, что я бросаюсь из крайности в крайность, якобы пытаясь доказать свою правоту и независимость. Он много и долго говорил о том, что я не достигла того зрелого возраста, чтобы обходиться без него. По его мнению, я, покидая Манчестер, теряю самое ценное, и вообще, переезд — самая большая ошибка в моей жизни. Что самое ценное я теряю? Я так и не поняла. Боже, он действительно подумал, что я решила устроить бунт как будто мне снова четырнадцать! Он сорвался на крик, когда я уже открыто отказалась его выслушивать, потому что мне было неинтересно и безразлично то, что он изо всех сил пытался до меня донести. Майкл клялся развестись с женой, только меня это не впечатлило. Это выглядело так нелепо и так глупо, что мне хотелось заткнуть его рот! Впервые за столько лет я осознала насколько тяжело приходится жить с ним Глории, хотя она и сама была не без грешка. Нет, у неё не было любовника и прочих связей на стороне. Миссис Джефферсон имела некую напыщенность и зазнайство по отношению к другим людям. Иногда мне кажется, что она ненастоящая, и мне её искренне жаль. Ей приходится изображать излишнюю, совсем не идущую ей горделивость, чтобы самостоятельно защититься от нападок светского общества, чего не может сделать Майкл из-за своей трусливости. Она знает обо всем и терпит невыносимую боль, которую ей причиняет её собственный муж. Любовь Глории по отношению к Джефферсону слишком сильна, чтобы не простить его. Очевидно, я не оправдала ожиданий Майкла Джефферсона, потому что через два с половиной часа я уже находилась в столице Великобритании и бронировала комнату в одном из хостелов на окраине. В Чикаго наступило утро, поэтому Нора начала заваливать меня сообщениями, совсем не думая о том, что в Лондоне время перевалило давно за полночь, ведь она привыкла, что все двадцать четыре часа Беатрис Миддлтон находится в сети. Я решила проигнорировать её имейл и отключила телефон. Администратор предложила мне кофе, но я вежливо отказалась, потому что жутко хотелось спать. Я сразу же отправилась в номер, когда горничная поприветствовала меня, чтобы проводить до комнаты. Женщина, на вид которой было примерно тридцать пять лет, мило улыбнулась мне и, пропустив меня вперёд, прошла вслед за мной по лестнице, ведущей на второй этаж. Хелен любезно рассказывала мне о сотрудниках и обслуживании мотеля, я даже слегка улыбалась и изредка задавала вопросы. Мы умолкли, когда я почувствовала вибрацию в переднем правом кармане своих джинсов. Горничная покинула номер, а я легла в кровать, параллельно блокируя номер телефона, принадлежащий Джефферсону. Всё произошедшее с Майклом вынудило меня признать, что существование проблем в наших отношениях и не только — исключительно моя головная боль в прямом смысле этого слова. Работа позволяла мне избегать трудностей и отвлечься от внешнего мира, где есть я, Майкл, его жена и дети. А теперь ко мне пришло настоящее осознание того, от чего я так долго уклонялась. Восемь лет я находилась в затяжном забвении, не обращая внимания на сплетни окружающих, как мне казалось тогда. Ситуация заставила меня пересмотреть свои взгляды не только по отношению к Майклу, но в определённой степени к самой себе, к коллегам по работе, которые в действительности просто хотели уберечь меня от самой большой ошибки в моей жизни, потому что именно они трезво оценивали наши отношения и поведение Джефферсона. Он трус и в некоторой степени альфонс, — не в материальном плане — привыкший жить за эмоциональный счет женщин, которые его окружают. Слышала, он завёл новый роман со студенткой, которая, как и я когда-то, доверит ему свою плоть. Я же смогла — каким-то странным и до сих пор непонятным мне образом  — избежать непорочной первой физической связи с ним. Майкл был вторым мужчиной, с которым у меня был секс. Первым был мой лучший друг, это случилось попьяни. Я много думала об этом на самом деле, у меня было достаточно для этого времени ещё в дороге. Не знаю, как у меня получалось не обращать на это должного внимания. Впрочем, может быть, ситуация усугубилась постепенно, когда меня совсем не волновали некоторые вопросы, касающиеся нас и требующие ответа, потому что меня устраивал «раз в неделю». А теперь я излишне остро на всё реагирую, злясь на саму себя, и признаю, что неправильно расставила приоритеты, поддавшись чувствам и напору Майкла. Наши отношения развивались слишком стремительно и неправильно с первой минуты, когда я позволила Майклу себя поцеловать. Удивительно, как я смогла на это пойти. Через динамик моего мобильного телефона до меня донеслась мелодия будильника-песня Дженнифер Лопес, и я открыла глаза. Хелен осторожно постучалась в дверь и тихо вошла внутрь так, что я не слышала её шагов. Я приподнялась и опёрлась на локти, когда женщина внесла поднос с завтраком и сразу же удалилась, одаривая меня своей тёплой улыбкой и в то же время оставляя меня снова в одиночестве. Ещё ночью я попросила её разбудить меня в половину седьмого утра и приготовить тосты с джемом, потому что я могла забыть про то, что человеческий организм нуждается в пище, и сразу же отправиться на работу из-за дикого опоздания, потому что проигнорировала будильник. Я приняла освежающий душ, высушила волосы феном, а после собрала их в хвост и нанесла легкий макияж, чтобы не выглядеть так устрашающе. Из дорожной сумки достала новое нижнее белье, джинсы, белую майку на тонких бретелях и бледно-голубую рубашку. Оделась и осмотрела себя в зеркале. Накинула шерстяное пальто, обула конверсы, взяла ключи с тумбы и вышла из номера, чтобы отправиться в больницу. По пути я даже успела забежать в Старбакс и параллельно ответить на пару сообщений Норы. К счастью, она не спросила ничего лишнего, касающегося Майкла и «инцидента» с Руби Вудс. Через двадцать пять минут я уже находилась в ординаторской и переодевалась в медицинскую форму. Выпив кофе, купленное в Старбакс, я прошла по длинному коридору, направляясь в кабинет главного врача, чтобы сообщить о своём прибытии и начать работу. Я чувствовала себя более комфортно здесь, чем в Манчестере за долгие годы учёбы и работы в госпитале. Обстановка тут была очень спокойная и дружелюбная. По дороге я наткнулась на женщину, идущую спереди меня. Она ускорила шаг и скрылась за ближайшим поворотом. В дальнем углу я увидела стол и тускло светящуюся лампу. Молодой парень и женщина средних лет о чём-то переговаривались, абсолютно не замечая моего присутствия рядом. Миссис Макалистер — судя по бейджеку, висящему у неё на груди — что-то записывала в журнал, а мистер Смит пил черный чай. Я подошла ближе к столу и откашлялась, тем самым обращая на себя внимание, а потом взяла лежащую на столе историю одной из пациенток и побежала на третий этаж через чёрный вход. Девушка двадцати четырёх лет лежала на кушетке почти без сознания. Бледная и слишком — несмотря на свою беременность — исхудавшая, она находила в себе силы бороться с резкой болью, окутавшей низ её живота. Неприятные ощущения посещали её тело с перерывом в три минуты и семь секунд, поняла я, когда посмотрела на свои наручные часы. Около операционного блока я увидела зевак-медсестёр, которые обсуждали между собой состояние девушки и причины её болей. Воды отошли сорок часов назад, она решила рожать дома без вмешательства врачей. Роды должен был принимать муж-сектант, который прямо сейчас сидел под дверью, ведущей к операционной, и выл от безысходности. Он всё не сводил с меня глаз, когда я неожиданно для всех присутствующих внутри комнаты ворвалась и потянула белую ткань на себя, из-за чего приборы, лежащие на столе, с грохотом упали на пол. Акушерка приготовилась сделать скальпелем разрез и, очевидно, лишить девушку матки, но я прерывала её.  — Почему здесь посторонние? — она явно возмутилась и поэтому не сводила с меня строгого взгляда в ожидании объяснений. Подступила паника, но я осталась непреклонной и твёрдой. Женщина смотрела на меня слишком высокомерно, даже надменно, как это в последний раз сделала Глория, когда мы столкнулись у кабинета Майкла. — Вызовите охрану! — Беатрис Грэйс Миддлтон, — коротко ответила я, а русоволосый парень как-то очень подозрительно на меня посмотрел. Кажется, мы виделись пару раз в Манчестере на университетском симпозиуме, где он представлял доклад своего научного руководителя о плюсах и минусах обезболивающей анестезии для беременных. Его имя Алекс Харт, если это действительно он. — С сегодняшнего дня заведующая обсервационным отделением. А сейчас в родовую, быстро! Женщина снимает со своих рук перчатки и горделиво ухмыляется. Алекс идёт следом за мной. Через десять минут я готова приступить к операции. Кроме меня в зале находятся два ассистента-интерна, акушерка, медицинская сестра и анестезиолог, который следит за состоянием девушки. Провожу перфорацию предлежащей головки по Феноменову, затем накладываю краниокласта на предлежащую головку и делаю декапитацию крючком Брауна. Миссис Макалистер фиксирует ручку плода. От увиденного Пол падает в обморок, что неудивительно для меня, хотя я испытываю несколько другие, но похожие ощущения. Никто и представить себе не может, насколько это трудно, ведь проявление эмоций — непозволительная роскошь для акушера. Порой моя работа невыносима. Операция была закончена через двадцать минут. Пол сообщил мне, что главный врач ждёт меня в своём кабинете. Я отправилась к мистеру Смиту сразу же после того, как сделала замечание Полу, не сумевшему сдержать себя в руках. Луи Томлинсон, анестезиолог, протянул мне стакан воды, и я благодарно ему улыбнулась. Конечно, я знала, что стоило мне только покинуть коридор и скрыться за дверями лифта, как последуют многочисленные обсуждения меня и свержение миссис Картер с должности заведующей обсервационным отделением, но во мне всё-таки таилась надежда, что мои выводы неверны. К счастью, я была права, ведь мне удалось услышать, как Луи пресёк желание Пола обсудить только что прошедшую операцию и моё поведение. Обогнув лестничный пролёт, я оказалась на третьем этаже у кабинета мистера Смита. Тихо постучав, я всё-таки не решилась войти. Мистер Смит и миссис Картер что-то или кого-то обсуждали эмоционально и на повышенных тонах. Я не хотела подслушивать их разговор, честно. Однако не по собственной воле я, к сожалению, всё же оказалась невольным слушателем. Услышанное повергло меня в шок. Они говорили обо мне, параллельно миссис Картер кричала о каких-то её заслугах и положенных привилегиях, а потом они обменялись парой едких фраз, и Адриана в буквальном смысле вылетела из кабинета, громко хлопнув дверью. Женщина сорока восьми лет одарила меня снисходительным, наполненным презрением, взглядом. Мы обе почувствовали неловкость и сильное напряжение. Она остановилась около меня, перебросилась любезными приветствиями с только что пришедшей секретаршей, оценила внешний вид девушки — а затем и мой — и походкой от бедра покинула приёмную главного врача. Безусловно, не предупредив Адриану о моём приезде, мистер Смит значительно подорвал её превосходство и авторитет, задел лидерские чувства в статусе заведующей отделением обсервации, а затем вообще неожиданно лишил должности, превратив в рядового акушера-гинеколога. Я была поражена тем, когда мистер Смит сказал, что будет за ней следить и запретил вмешиваться в уже мою работу. — Здравствуйте, мисс Миддлтон, — мужчина пятидесяти лет выглядел по-простому, но в то же время вполне официально и стильно. Он был одет в тёмно-синие джинсы, бледно-голубое свободное поло и белый врачебный халат. Мистер Смит дружелюбно мне улыбнулся и предложил присесть. Я села в мягкое кожаное кресло-стул, стоящее напротив рабочего стола мужчины и окинула его взглядом. Признаться, я немного волновалась, предвкушая не совсем приятный для нас обоих разговор, но старалась не показывать этого. Мистер Смит, вероятно, был несколько недоволен моим поведением, но и я была готова к защите своей точки зрения на то, что произошло сегодня утром. — Хочу поздравить вас со вступлением в должность, Беатрис. Правда, не думал, что оно окажется таким боевым. — Он добродушно рассмеялся, сделав короткую паузу, а потом серьезно продолжил:  — Я хотел представить вас коллективу по всей форме, но вы меня опередили. — Я решила приехать пораньше по старой привычке, — отмахнулась я, — не хотелось опаздывать. — Не сочтите это за подхалимство, но я считаю, что вы сделали всё правильно, — я облегчённо выдохнула, когда мистер Смит одобрительно на меня взглянул и снова успокаивающе улыбнулся. — Мисс Миддлтон, вы заставили значительно поволноваться миссис Картер, и мне это нравится. — Можно просто Беатрис, — поправила мужчину я. — Если честно, то я ожидала другой реакции. — Да, Беатрис, вы должны понимать, что такие решения принимаются консилиумом, — мистер Смит отпил из своей чашки глоток зелёного чая с жасмином. Я согласна, что решения такого масштаба не должны приниматься в одиночку, но после случая с Руби Вудс я не могла поступить иначе. Миссис Картер всё-таки тоже была по-своему права. В конце концов она следовала установленным правилам, чтобы избежать опасности. — На мой взгляд, с человеческой точки зрения — это сверх идиотизма, а с медицинской — сверх издевательство над собственным ещё не родившемся сыном и умирающей женой. Сожитель мисс Мэтьюз считал, что пуповину резать нельзя, а плаценту надо похоронить. Неудивительно, почему он мариновал жену два дня дома. Он был убеждён, что думает о здоровье Джулии и о здоровье их сына, совсем не подозревая о том, что лишил жизни ещё не родившегося мальчика и почти свою жену, которую нам удалось спасти. — Консилиум ещё нужно собрать, мистер Смит, а риск инфекционных осложнений растёт, — я не собиралась отступать просто так. Почему я должна была упустить возможность спасти девушку и дать ей шанс завести ещё ребёнка? Почему я должна была позволить миссис Картер порезать матку на мясо? Я знала, что она по-прежнему считала, что операция по разрушению плода могла бы стать сильнейшим катализатором заражения половой системы и в последствии всего организма. Я знала это тоже, но продолжала считать, что сделала всё так, как должна была. — Да, я согласна, что мой поступок оказался несколько смелым и рискованным, но после того, что случилось в Манчестере, я не могла позволить миссис Картер сделать то, что она собиралась, когда есть шанс на более лучший исход. — Беатрис, я ни минуты не сомневаюсь в вашей высокой квалификации, и вы поступили так, как посчитали нужным, но иногда это приводит к нежелательным последствиям, — я заметила, как мистер Смит старался меня успокоить. Пусть теперь он выглядел не излишне серьёзно, но мне показалось, что он понял меня. — Что ж, в Манчестере у вас были хорошие учителя. Должен признаться, мистер Уолтерсон слишком расхваливал вас, Беатрис, как акушера-гинеколога. И снова не сочтите это за резкость, расхваливал в хорошем смысле этого слова. — Расхваливал? — я была удивлена. — Признаться, мне лестно слышать это. — Правда, мистер Джефферсон сказал, что вы никчёмный доктор, — мистер Смит смутился. — А ещё вы любительница заводить романы на работе с мужчинами намного вас старше. Это правда, мисс Миддлтон? — Мерзавец! — я воскликнула, вскочив со стула. — Нет, я не… — Простите, Беатрис, я не хотел вас обидеть. Хотел вас предостеречь от ошибок, если можно так выразиться. — Вы тоже меня извините, — я сомкнула пальцы рук в замок, чтобы казаться уверенней. Это всегда помогало скрыть настоящие эмоции. Да, я снова оказалась резка, и это было не очень правильно, хотя справедливо по отношению к Майклу. Жаль только, что я не сказала ему это лично ещё вчера. — Возможно, с моих уст это прозвучало немного резко и вызывающе. Понимаете, у нас совсем не дружеские отношения, поэтому мистер Джефферсон позволяет себе нести всякую чепуху, подобную той, что наговорил вам. Мужчина выпрямился, а затем произнёс: — Нет, вы всё сделали верно. Он этого заслуживает. Повисла секундная пауза. В кабинете было слишком душно и тихо, и это ещё сильнее давило на меня. — Мисс Миддлтон, вы должны понимать, что центр — моё любимое детище, и раз уж вы с нами, значит, вы очень нам нужны. Поработаете три месяца, а потом посмотрим, — мистер Смит обогнул свой письменный стол и подошёл к книжному шкафу, где пылились многочисленные папки с документами. Он взял одну из них и протянул её быстро вошедшей, а затем так же скоропостижно вышедшей секретарше. — Считайте, что это ваш испытательный срок. Он на секунду замолчал, а потом произнёс: — Ваш характер… Вам следует над этим хорошенько поработать, чтобы таких случаев как сегодняшний не повторялось. Неизвестно, какой заведующей вы будете, но помните, что ваши подчинённые должны быть за вас как за себя, и с коллегами выстраивать отношения нужно дружеские. Работа и не тыл, и не поле боя, так что лёгкой жизни не обещаю. — А что не так с моим характером? — с вызовом спросила я, немного сощурившись. — Вам стоит стать лояльней, Беатрис, — мистер Смит снова улыбнулся. — Я не в коем случае не имел ввиду, что вы плохой человек. Просто в силу разных профессиональных взглядов и характеров вы, как заведующая, должны постараться найти подход к каждому, кто работает в отделении. И да, поговорите с миссис Картер после обхода. — Хорошо, — согласилась я. — Не нужно выпускать иголки, Беатрис, — сказал мистер Смит, когда я уже выходила из кабинета. — Я знаю, что вы понимающий и очень добрый человек. Простите, если обидел. Желаю удачи! Мы пожали друг другу руки. Когда мистер Смит затронул тему, касающуюся Майкла и моей жизни в Манчестере в целом, я заметно испугалась. Я не стала вдаваться в подробности о том, что случилось, да и мистер Смит не горел особым желанием обсуждать это со мной. Тема моей жизни в Манчестере оказалась в списке одних из самых неприятных и грязных, но я понимала, что мистер Смит не мог не спросить меня об этом, потому что Майкл посодействовал распространению лживых и подлых слухов, пусть даже только на уровне их личных взаимоотношений. Радует, что не общественных. Господи, каким же надо быть идиотом, чтобы рассказывать людям о своём романе с бывшей студенткой, имея жену и двоих детей! Мы оба понимали, что слова Джефферсона — неправда. Я была вынуждена уехать из-за неприятных обстоятельств, и мне было совершенно неважно куда. Безусловно, я знала, что мистеру Смиту известно о моей истории и тех самых обстоятельствах, которые вынудили меня покинуть Манчестер. Но я не понимала, почему он себя так в некотором смысле двулично повёл. Наверняка его терзали личные сомнения на мой счёт. Да и профессор Уолтерс не тот человек, который стал бы «расхваливать». Он слишком справедлив и честен, и я не думаю, чтобы он умолчал о той пациентке, которая умерла у меня на операционном столе и что Майкл был в роли моего любовника и преподавателя одновременно. Если профессор и рассказал что-либо мистеру Смиту, то это была исключительно правда. Майкл — вот кто истинный распространитель грязи. Иначе бы откуда мистеру Смиту знать о моих «хороших» учителях? К моей работе Джефферсон, если и относится, то исключительно как научный руководитель. Я никогда не позволяла переступать эту грань, хотя всегда ходили слухи о том, что я пользуюсь неким преимуществом среди других студентов, а затем интернов и в конце концов ординаторов. В Манчестере, конечно, думали, что я работаю в госпитале из-за связей Майкла. Мистер Уолтерс знал о том, что я никогда не могла позволить себе пойти против своих принципов, поэтому был уверен во мне как в студентке и просто человеке. Да и мистер Смит не похож на того, кто верит грязным слухам, и я в этом убедилась, когда старшая медсестра обсуждала меня и разговор мужчины с миссис Картер за пять минут до моего появления в его кабинете. Если они и что обсуждали там, то исключительно мою работу, которой как оказалось мистер Смит доволен. Джефферсон тоже не остался в стороне, но мне уже было это безразлично. Главное, что мистер Смит принял меня.