Hell Is Where The Heart Is

Они говорят, что белоглазый демон забрал его душу и волю, но лгут, не понимая этого; не может быть украдено отданное добровольно, под кровавую роспись на плечах и лопатках и шее и где только еще не: Шиннок слишком любит глубокие укусы, напоминающие поцелуи только отчасти, Рейден слишком любит ему позволять. Все равно не случится ровным счетом ничего страшного от пары-тройки тут же затянувшихся ран, думает он. Потом счет переходит на десятки, потом на сотни, потом на тысячи; у острозубого белоглазого демона голова увенчана рогатой короной и в окогтившихся ладонях бьются душа с волей впридачу, но Рейдену все еще не страшно. Должно быть, зря. Потом под чужими бледными ладонями вспыхивает земля, и Рейден кричит и бьется в судорогах вместе с ней, пока в отяжелевшей от любви века назад груди что-то надсадно визжит и ломается с омерзительным хрустом; должно быть, это ребра или доверие или та самая любовь — какая уже разница, когда так больно. На ноги он встает не то благодаря боли, не то вопреки ей; и наживо, набело, начисто вскрывает Шинноку горло голой рукой, выдирая кадык, пачкая все вокруг бледной до неправильности кровью. Только Шиннок не падает: не так просто убить Старшего бога, хоть падшего, хоть вознесшегося, хоть какого. Он зовет Шиннока мертвецом и дохлятиной, разверзнув над его головой электрический ад, кричит, не слыша своего голоса, мешает проклятия с ругательствами и никак не убивает его — просто не получается: даже в этой ненависти не хватает сил навести молнию чуть точней.