Hell Is Where The Heart Is

Он любит Шиннока до страшного, мертвого хруста под ребрами, не несущего ровным счетом ничего хорошего; до помутнения в глазах, до вырывающегося из горла хриплого клекота вместо дыхания, до еще тысячи ужасно важных вещей, от которых сам Шиннок улыбается как-то особенно мягко, медленно склоняет голову — невыносимо, невыразимо прекрасный. Всегда прекрасный, но — то, как разглаживается его лицо, как на мгновение опускаются веки: Рейдену хочется верить, что это правда. Рейдену хочется верить, что это взаимно. Рейдену хочется верить, что Шиннок не лжет. Рейдену хочется — но, увы, от падшего Старшего бога глупо было ждать хорошего. (единственного падшего, ему стоило подумать об этом раньше, ему стоило— что ж, теперь уже поздно.) Когда они сталкиваются (багровое небо похоже на открытую рану, на гниющую плоть; там, где она сталкивается с сизой воронкой вырвавшейся из Рейдена бури, облака — как кровоподтеки), Шиннок смотрит на него все с той же мягкостью. — Позволь мне показать тебе, — говорит он, и его голос все тот же, — всю глубину их заблуждений. Во вспышках молний его глаза сверкают расплавленным серебром вместо отполированной кости. Он говорит, вскидывая руки, беззвучно ступая по пеплу — ближе, ближе; в выражении его лица, в его жестах Рейден видит — он верит, что говорит правду, он хочет этого, он верит, что так будет лучше, он хочет, он одержим. Шиннок улыбается — широко, едва-едва показывая зубы. Решимость в его глазах сплетается с уверенностью, со знанием — куда бы он ни отправился, чего бы ни захотел, Рейден последует за ним; и Рейден почти видит — шаг навстречу, протянутая в приглашении сухая, прохладная ладонь, и что-то под его ребрами сжимается с беззвучным треском, который он века спустя научится узнавать как боль. — Ты безумен, — он перебивает, неспособный скрыть искажения голоса, неспособный скрыть дрожь. Отчаяние, неверие, гнев — то, что еще несколько часов назад было только словами; Шиннок замирает с поднятой рукой. Багровое небо в его глазах, серебряные вспышки; улыбка застывает на его губах на мгновение, прежде чем увянуть. Он выглядит, как что-то давно мертвое — сухие, заточенные временем и ветром кости, кожа как осенние листья. Тело, забытое в песке. — Жаль, — шепчет он, и его ладони вспыхивают.