Понемногу вглубь

Ханамия проснулся оттого, что его пытались придушить. Киеши стиснул его так, что и вздохнуть было трудно. Он сильно вспотел, руки затекли, шею тянуло, но по телу разливалось странное чувство. Непривычное, но приятное. У него ушло несколько секунд на определение, чем оно было, даже успел подумать о посткоитальных гормонах, прежде чем понял, что просто выспался. По-настоящему выспался. Впервые за… Поразительно. Он попытался аккуратно высвободиться, но спящий Киеши был гораздо менее сговорчивым, чем бодрствующий, и только сильнее прижимал его к себе. Смирившись, что молча уйти не получится, Ханамия двинул его локтем под ребра. Киеши охнул, убрал одну руку, протер кулаком глаза и зевнул. Сонный взгляд сфокусировался на его лице, и Киеши тут же расплылся в дурацкой улыбке, снова обнимая его обеими руками, как ребенок любимую игрушку. − Отпусти, − он потянулся, пытаясь выбраться из осьминожьей хватки, но Киеши как будто оглох. Он смотрел зачарованно, словно в глазах Ханамии скрывались все тайны вселенной. И от такой явной нежности становилось неловко, хотя он тут был ни при чем. Это же не Ханамия пялился, в конце концов! Как они установили, Киеши был влюбленным идиотом, ему по статусу было положено пускать слюни, а Ханамии просто нравилось с ним трахаться, все! И пусть всплывали какие-то непонятные чувства, скоро все это должно было сойти на нет. Так было всегда: как только приедалась новизна ощущений, он терял интерес. Но почему он чувствует себя настолько беззащитным? Киеши целовал его в плечо, прикрыв глаза. Растрепанные волосы щекотали кожу, и ему иррационально вдруг захотелось их пригладить с той стороны, где пряди топорщились после подушки, а потом улечься удобнее, и пусть Киеши делает, что хочет. Это все равно будет приятно. Придя в легкий ужас от глупостей, которые нашептывало его тело, Ханамия забарахтался в чужих объятиях, решительно не обращая внимания на то, как изумительно ощущались горячие руки, потому что Киеши не спешил его отпускать. Задвинув подальше мысль о том, что его возбуждает невозможность освободиться, он отстранился, насколько смог: − Киеши! − Доброе утро, − тот поднял взгляд, и Ханамия неожиданно для себя засмотрелся на пушистые ресницы. Наверное, бессонница была благом: стоило один раз выспаться − и у него резко снизился интеллект. Он махнул рукой, показывая, что хочет выбраться из постели, не доверяя себе в этот момент. Он боялся, что, если откроет рот, может выдать что-то совсем уж позорное, потому что в голове крутилась картинка, как Киеши крепко прижимает его к постели, целует в затылок, и их тела трутся друг о друга, когда он безуспешно пытается подняться. Он сейчас самовоспламенится от стыда! Киеши наконец отпустил его, и это отдалось острым разочарованием, из-за чего Ханамии захотелось щелкнуть себя по лбу и одновременно провалиться сквозь землю. “Харакири тоже сойдет”, − подумал Ханамия в совершенном отчаянии, потому что Киеши так же крепко обхватил его за бедра и приник поцелуем к бедру. Член подпрыгнул, в животе затрепетало, и через десять секунд борьбы с самим собой, проигранной вчистую, Ханамия закрыл лицо ладонью, сдаваясь. Он подтолкнул Киеши ниже, и на этот раз тот понял его правильно. Охх!.. Ханамия, конечно, собирался в ближайшее время пресытиться… но… черт! но… но он пока не придумал, что нужно сделать, чтобы ему надоело, как умело Киеши заглатывает его член. Это явно произойдет не сегодня. Сейчас изо всех сил приходилось отвлекаться, чтоб продержаться подольше. Киеши действительно прокачался. Уже с трудом получалось вспомнить, как неуклюже он сосал вначале, ведь теперь Ханамия мог толкаться ему в рот, и Киеши справлялся с этим без особых проблем. Когда Ханамия его бросит, как же повезет его следующему партнеру! И он придет на все готовое! Ему не придется… − Макото, что-то не так? Ханамия разжал судорожно стиснутую руку, отпуская чужие волосы. Все было не так. С ними обоими все было не так. Низкий хриплый голос, спутанные после совместного сна пряди, плескавшееся в карих глазах желание, яркие влажные губы в нескольких сантиметрах от его члена, что тут вообще было так?! Захотелось сказать что-то грубое, грязное, чтобы причинить Киеши боль, выйти в привычную колею и избавиться от мерзкого чувства уязвимости, но в горле стоял ком. Эрекция спадала. Ханамия молча наблюдал за ней, толком не понимая, чувствует ли еще возбуждение в этой нахлынувшей мешанине эмоций. − Макото… − снова позвал Киеши, подтягиваясь выше. − Перестань думать. Вырвавшийся смешок резко оборвался. Киеши не стал комментировать, насколько истеричным он был. − Не могу, − выдавил Ханамия, пытаясь ненавидеть эту чуткость. − Оно того не стоит, − мягко сказал Киеши. − Не надо. Это же просто я. Он потянулся с поцелуем. Осторожно, сомкнутыми губами, и тут же попытался отстраниться, но Ханамия не позволил. Нужно было забить то, что разворачивалось у него в груди, заглушить, завернуть обратно, пусть тлеет где-то на периферии, где его можно продолжать игнорировать. Он опрокинул Киеши на спину и уселся сверху, сразу целуя, не давая себе думать ни о чем другом, кроме горячих ладоней на своей заднице. Пусть он чувствует вкус собственного предсемени − это даже хорошо, это заземляет. Можно думать только о сексе. И не нужно ни о чем другом. Так безопаснее. Киеши отвечал так же жадно, сразу подхватив настроение, и, к счастью, молча, если не считать стонов. Ханамия бы ему врезал, попытайся тот начать успокаивать. Но Киеши ничего не говорил, даже своей обычной щенячьей чепухи не нес. Хотя он, конечно, заметил, в каком раздрае пребывал Ханамия. Он всегда был очень внимательным к его внутреннему монологу, но еще ни разу не попытался использовать это как оружие, хотя возможностей у него было предостаточно. Потому что был влюбленным идиотом. Таким, каким Ханамия ни за что на свете не собирался становиться. К счастью, они были совсем разными. Ему это не грозило. − Теперь ты в порядке? − спросил Киеши, приподнимаясь. Ханамия и не заметил, как снова оказался на спине, потому что поцелуи в шею отвлекали даже сильнее, чем тщетные попытки ни о чем не думать. − Что ты имеешь в виду? − тут же насторожился он. Если этот придурок только посмеет… − Ничего особенного, − улыбнулся Киеши, снова приникая к его горлу с влажным поцелуем, что заставило Ханамию выгнуться и потерять ход мыслей. Тихо пробормотал ему в кожу: − Всего лишь хочу узнать, можно ли оставить тебя тут, сверху, чтоб ты не отвлекался. Я хотел бы закончить то, что начал. − Ты так говоришь, будто собиряешься нырять с аквалангом… Нет! Даже не вздумай отпустить какую-нибудь тупую шуточку! Киеши невинно округлил глаза, но Ханамия слишком хорошо его знал, чтобы купиться. Он ответил на поцелуй, ощущая, как отпускает напряжение. Киеши тоже хорошо его знал и умел расслабить. Ханамия отвлеченно подумал, что даже Сето не мог его так быстро успокоить. С другой стороны, перед Сето он и не устраивал истерик, если не брать во внимание тот раз, когда школа попыталась было назначить его команде еще одного тренера. Или чертово “давай сыграем еще раз”. Но даже тогда он терял самообладание из-за слепящей ярости, никакого страха там и в помине не было. Откровенно говоря, до Киеши Ханамия был уверен, что эта эмоция навсегда похоронена в раннем детстве. Но с Киеши, несмотря на его кажущуюся предсказуемость, никогда не было ясно, что случится в следующий момент. Вот и сейчас он сделал вид, что набирает воздух и погружается под воду, что заставило Ханамию фыркнуть, а потом рассмеяться так сильно, что Киеши получил коленом в лоб. Почти случайно. Кончив, он откинулся на подушку и сыто наблюдал, как Киеши доводит до оргазма и себя. Выглядя при этом так, будто работает на камеру. Но Ханамия точно знал, что тот не рисуется, он об этом позаботился, раскинув ноги и сунув руку поглубже, под яички. Он почти ничего не делал, лениво поглаживая себя, но Киеши так на этом сосредоточился, что даже не поднимал взгляд на его лицо. Дразнить его было забавно, а смотреть, как он теряется в удовольствии, на удивление приятно. Ханамии вообще нравилось на него смотреть. Раньше он считал более эстетичными сухие мышцы, но теперь предпочитал выпуклые. На ощупь было лучше, только и всего. Ничего личного. После душа Киеши засобирался − ему нужно было еще заехать домой. Ханамии, в общем-то, тоже, но он решил, что обойдется. Двигаться не хотелось, казалось, он мог бы сейчас лечь, уткнуться в подушку с их общим запахом, и снова уснуть. Пропускать занятия он не собирался, но соблазн был силен. Из любви к искусству он поймал Киеши уже в дверях, и они так долго целовались, что он чуть не забыл о главном. Натянув свое самое наивное выражение лица, он буднично спросил: − Хочешь прийти ко мне домой? Киеши распахнул глаза, из которых мигом исчезла расслабленная поволока: − Сегодня? − Сегодня. Я один, могу устроить ночевку с другом, − усмехнулся он, издеваясь. − На всю ночь? − Если ты сможешь отпроситься у стариков, то да. Хочу тебя трахнуть. Зрачки Киеши расширились, он облизал губы. − Так что, ты придешь, не струсил? Тебе же это та-ак нравится, − протянул он. − Да, − и как и каждый раз, когда Киеши уверенно признавался в подобном, у Ханамии моментально снесло крышу. Это и раздражало, и увлекало его в их взаимодействии: то, как сильно они влияли друг на друга. Вызвать нужную реакцию было легко, а вот не попасться на ответную провокацию − гораздо сложнее. И Киеши мог сколько угодно притворяться невинной овечкой, Ханамия видел в его взгляде все так ясно, будто это было напечатано: “Я знаю, что ты делаешь. Знаю, что делаю я. И мне это нравится”. Это возбуждало больше, чем он был готов признать. А еще отвлекало. И беспокоило, чему он никак не мог найти причин. Да, Киеши придет к нему домой, и что? У Ханамии будет преимущество своего поля. В чужой квартире Киеши растеряет свою уверенность − это дополнительный плюс. Становилось легче бороться с раздирающими чувствами, когда он видел, что Киеши тоже что-то тревожит, потому что большей частью тот вел себя так, словно все происходящее было нормальным. И это бесило, ведь у самого Ханамии внутренние кризисы шли в арифметической прогрессии. “В случае чего я его просто выгоню”, − подумал он, пытаясь сосредоточиться на занятиях, но темы были настолько простыми, что он смог бы разобраться с ними и в коматозном состоянии. Он еле дожил до тренировки. От напряжения потряхивало, и эту энергию нужно было куда-то деть до встречи с Киеши, если он не хотел испытать очередное унижение. Ханамия встал в защиту и приготовился играть как можно чище: в честном противостоянии он быстрее измотает себя. Но раздражение не уходило. Он наорал на Ямазаки, − за дело и потому что тот своей идиотской жизнерадостностью напоминал ему Киеши, − за дружка вступился Хара, огреб тоже, потом он вызверился на Сето, который предусмотрительно держался за спиной и в конце концов наступил ему на пятку… Хотелось что-то сказать и Фурухаши для полного комплекта, но тот был еще отстраненнее, чем обычно. Через несколько минут Сето подобрал мяч и остановился: − Никогда бы не подумал, что скажу это, но я скучаю по Киеши. Где его носит? − А я откуда знаю? − огрызнулся Ханамия. − Разве вы не напарники по какой-то долгоиграющей экологической ерунде? − Ханамия неопределенно пожал плечами, внутренне холодея, но Сето уже развернулся к Ямазаки с Харой: − А ваш домашний питомец где потерялся? Вы его сожрали? − Изуки сказал, что больше не придет, − уныло протянул Ямазаки. − Почему? − Не знаю… Я спрашивал несколько раз, но он ничего толком не объяснил. Сказал, что это будет неправильно. − Может, ему тренерша вставила? За то, что общается с вражеской командой? − сказал Сето, подпинывая носком кроссовка Хару, разлегшегося на площадке с бутылкой воды. Тот с чмоканьем оторвался от горлышка, будто гигантский младенец выплюнул соску: − Да вряд ли. В Сейрин же все на голову ударенные, верят в мир во всем мире и межкомандные связи. Она бы максимум приказала выучить наши финты. − А вы… − Ничего мы ему не делали! − взорвался Ямазаки. − Все было круто! Я не знаю, почему он больше не хочет нас видеть! − Надо же, какая драма… − Отъебись! − Ямазаки… − в голосе Сето прозвучало явное предупреждение, и Ямазаки тут же раскаялся. − Прости, правда. Я не хотел на тебя срываться, просто было так классно, когда мы тусили с Изуки. Было весело! Даже когда приходил Фурухаши. − Ханамия с интересом посмотрел в его сторону, но там и дохлая рыба проиграла бы по индифферентности взгляда. − А потом он перестал приходить. И Хара теперь постоянно с Сакамото, а я все время… один… Хара вскочил на ноги и обошел отвернувшегося Ямазаки, пытаясь заглянуть в глаза: − Но я же звал тебя! У Миэ много подружек, можно было бы устроить двойное свидание… − Не хочу я заниматься всякой девчачьей херотой! И свидание тоже не хочу! Я хочу оторваться с пацанами, а не сидеть в тупой кафешке с котиками на занавесках! Понял?! − Понял, − ошеломленно отозвался Хара. Бледные щеки Сето ощутимо порозовели, пока он стоял, поднеся руку к лицу и пытаясь притвориться, что зевает, а не сдерживает хохот. Ханамия закатил глаза: − Тренировка закончена. Хара, Ямазаки, ничего не укрепит ваши чувства лучше, чем уборка инвентаря. На сегодня хватит! И с меня хватит тоже. По дороге в раздевалку Сето не мог сдержать веселья. − Кентаро, прекращай хихикать, ты портишь наш имидж, − одергивал его Ханамия. − Чему ты так радуешься? Это прискорбно, когда в сокомандниках идиоты. − Да это же лучше любой дорамы! Хара, вернись в Коноху! Ханамия не смог сдержаться и тоже фыркнул, неверяще покачав головой: − Самое удивительное то, что ни один из них не притворяется. − Какое там! Не удивлюсь, если теперь Хара начнет писать стихи и для Ямазаки тоже. Поровну, чтобы никто не чувствовал себя обделенным. − И это мой основной состав, − вздохнул Ханамия, безуспешно пытаясь вытереть скапливавшийся на затылке пот. − Напомни, почему я вообще их тренирую? − Потому что ты помешанный на контроле садист, − ни на секунду не задумавшись, любезно отозвался Сето. Киеши уже ждал его на станции, куда Ханамия сказал ему подъехать. Пропустить его мощную фигуру было невозможно, пусть он для разнообразия и оделся в приличное серое. Ханамия собирался понаблюдать за ним какое-то время, но Киеши будто почувствовал его взгляд и развернулся, тотчас просияв улыбкой. Ханамия скривился в ответ: надежда на то, что хоть сейчас его не будут позорить, улетучилась от одного вида чужой футболки. Розовая с желтым принтом косо намалеванного солнца. Наверное, следовало бы удивиться, но на что он рассчитывал, связываясь с этим идиотом? − Макото! Привет, − Киеши сделал движение, как будто собирался взять его за руку, но тут же отпрянул и залился румянцем. − Не называй меня так, − прошипел Ханамия, бросаясь к выходу. Чем меньше люди будут видеть их вместе − тем лучше. − И застегнись! Догнавший его за два шага Киеши сделал немыслимое: проверил, нет ли у него стояка, прежде чем с недоумением спросить: − А что не так? Желание подойти к ближайшему дереву и постучаться о него головой было почти непреодолимым, но они уже свернули на его улицу, где повсюду стояли камеры наблюдения. − Все замечательно, − сладко сказал Ханамия. − Меня сейчас вырвет от вида твоей футболки, но в остальном все чудесно. Киеши засмеялся: − Почему ты всегда так резко реагируешь на то, что я ношу? Она мягкая и в рукавах достаточно широкая, чтоб под мышками не жало. И мне нравится, что она забавная. Поднимает настроение. − Людей оценивают по внешнему виду. Хочешь, чтоб тебя считали умственно отсталым? − Да не все ли равно? Даже если и так, какая разница? Почти всех их я вижу в первый и последний раз. Почему ты вечно такой серьезный? − С тобой никто не будет считаться, если ты отличаешься от трехлетки только размерами, придурок. Хочешь, чтоб люди думали, что тебя мамочка одевала для детской площадки? Улыбка Киеши тут же сползла с лица. Его скулы затвердели, и он отвернулся. Ханамия почувствовал отголосок вины. В этот раз удар был точным, но случайным; он не хотел причинять боль. Можно было поспорить, что Киеши многое бы отдал, лишь бы одежду ему выбирала мама. Они зашли в холл, Ханамия вызвал лифт. Киеши стоял, уставившись в потолок, скорее всего, сдерживал слезы. Он вслепую потянулся, и Ханамия не стал отдергивать руку, но чужие пальцы лишь слегка скользнули по ладони, и Киеши тут же отодвинулся. − Ох, тут так красиво! − голос Киеши был нетвердым, но, к счастью, в лифте они ехали одни. Внешняя панель была прозрачной, открывая вид на город. Ханамия уже не обращал внимания, обычно уткнувшись в телефон, но с непривычки подобная панорама должна была казаться впечатляющей. − Вечером еще красивее, когда огни горят, − сказал он, с облегчением ухватившись за смену темы. − Или на закате. Если легкая облачность, то кажется, будто поднимаешься в жидкий огонь. − Я хотел бы увидеть… Киеши сказал это просто, без подтекста, без своей обычной игривой интонации, но и грусти в его голосе больше не было, так что Ханамия расслабился. − Здесь очень просторно… Такое ощущение, будто ты живешь в шикарном отеле, − сказал Киеши, зайдя в квартиру и аккуратно ставя у двери свои гигантские кроссовки. Носки у него были с таксами, и тянувшиеся вдоль ступни тельца выглядели действительно забавно, но Ханамия прикусил язык. − А твоя квартира сильно отличается? − У нас дом. Маленький. Раньше был как будто больше, но в последнее время кажется совсем крохотным, − интонации Киеши потеплели, а взгляд смягчился. − Я наверху живу и уже почти потолок головой цепляю. Ты бы знал, сколько раз я локтями бился, когда раздеваюсь! Дедушка предлагал надстроить, но я решил, что не надо: все равно съеду после выпускного, а до этого потерплю. − И они тебя отпустят? − удивился он. − А почему нет? Я могу о себе позаботиться. Тем более, они стареют, бабушке теперь чаще хочется тишины и покоя. Зачем ей лишний раз волноваться, почему я снова не ночую дома? Они мне доверяют, но я ее знаю, все равно будет переживать, где я и с кем. − Так рассказал бы, − подначил Ханамия. − Зачем заставлять стариков нервничать? − Хочешь прийти к нам на ужин? − парировал Киеши. Некоторое время они смотрели друг на друга, пытаясь сдержать смех, но вскоре не выдержали и прыснули оба. Отсмеявшись, Ханамия потянул Киеши за собой: − Пойдем, покажу тебе мою комнату. Тот охотно шагнул следом, но тут же остановил, заключая в объятия: − Через минуту, Макото. Они целовались несколько часов назад, но хотелось так, будто не виделись по меньшей мере месяц. Киеши сбросил куртку, не разрывая поцелуя, полез ему ладонями под пиджак, вытащил из-за пояса рубашку. Ханамия прижал его к стене, оперся всем весом, чувствуя, как быстро бьется чужое сердце, потерся бедром − и Киеши расставил ноги, слегка оседая, чтобы они были на одном уровне, тут же сгреб его за задницу и плотно прижал к себе. Ханамия застонал, накручивая на кулак розовую ткань: хотелось прямо здесь. Развернуть его лицом к стене, спустить только штаны и вставить. Только как это было сделать? На продумывание стратегии не хватало ресурса: все мысли свелись к примитивному “хочу сейчас”, и он попытался просто повернуть Киеши, но из этого предсказуемо ничего не вышло. Тот держал крепко и отпустил только тогда, когда Ханамия стал активно сопротивляться. − Да, прости, − он отступил на шаг в сторону, тяжело дыша, указал на ближайшую дверь: − Сюда? Пойдем, хочу тебя в постели. Хотелось огрызнуться, но вид растрепанного Киеши с припухшими от поцелуев губами слишком отвлекал, чтобы придираться к формулировкам. Ханамия толкнул свою дверь и затащил его в комнату, тут же сдирая дурацкую футболку и забрасывая ее обратно в коридор. − А она большая, − присвистнул Киеши, глядя на кровать. − Здесь творится магия, да, − пробормотал Ханамия, торопливо раздеваясь. − Тебе что-то нужно? Киеши приподнял бровь, снимая штаны: − Что ты имеешь в виду? Кроме тебя − ничего, − и ухмыльнулся. − Нет… − Ханамия замялся на секунду. Видимо, вся кровь прилила в пах, потому что сейчас даже такие глупости производили на него впечатление. − Тебе надо дополнительно растянуть себя или…? − А, нет, − Киеши выпрямился. − Я же только что из дома. Пришлось пропустить пару занятий, чтобы успеть. Это все, − он сделал неопределенный жест рукой и поморщился, − не быстрый процесс. Ханамия ахнул: − Прогуливаешь?! Не могу поверить! Что сказала бы бабушка, узнав, что ее милый внук… − …приносит определенные жертвы ради любви, − перебил Киеши. − К тому же, кто тебе сказал, что я прогуливаю? Меня отпустили. − Потрахаться? − Отлежаться. Знаешь, колено сегодня ноет с самого утра… Ханамия сочувственно поцокал языком. Киеши, не стесняясь, забрался на кровать и улегся на подушки, глядя из-под ресниц: − Так больно, ты даже не представляешь. Ни на коленях, ни на боку не отпускает. Но если полежать на спине, − он раздвинул ноги и взялся за член сквозь трусы, приподнимая, − и как следует расслабиться… Остатком плавящегося мозга Ханамия попрощался с высшей мыслительной деятельностью. Киеши был в простых черных трусах − ничего примечательного, кроме размера, но ведь его кисть была пропорционально большой, это должно было уравновесить… И он не делал ничего эротичного, даже не дрочил, просто держал руку на члене. Так почему он выглядел, как вебкам-модель?! Он сжал себя до боли, пережидая волну возбуждения, и решил никак не комментировать, опасаясь того, что может ляпнуть. Киеши наблюдал за ним, казалось бы лениво, но Ханамия давно уже не обольщался иллюзией, будто видит его насквозь. − Иди ко мне, − позвал Киеши, и он запрыгнул на кровать. В одном Киеши не притворялся точно: Ханамия возбуждал его так же сильно. Их ласки, в какой-то степени привычные, не становились обыденными, а просто более удобными. Ханамия перестал вздрагивать, если наглые ладони стискивали задницу, хотя Киеши все еще осторожничал. Они уже неплохо изучили тела друг друга, но каждый раз хотелось большего. Ближе, сильнее, откровеннее. − Раздевайся до конца, − сказал Ханамия, перегибаясь через край и выдвигая ящик под изголовьем, где держал презервативы. Он только раз привел к себе девушку и с тех пор предпочитал встречаться на нейтральной территории, но запасную пачку всегда держал там для удобства. Киеши обнял его сзади, и они чуть не соскользнули на пол, но все-таки удержались, и Киеши перекатился обратно, затаскивая его на себя. Его снова стало много: горячая грудь прижалась к спине, в поясницу уперся твердый член, бедра обняли ноги, фиксируя. И самое худшее − Ханамии нравилась эта наглость. − Утром мы договорились, что сегодня я тебя трахну, − тихо сказал Ханамия, когда Киеши стал его ласкать. Вырываться не хотелось, но и молчать он тоже не собирался. − Ты можешь это сделать чуть позже. Разве сейчас тебе плохо? Ханамия закусил губу, сдерживая стон. Киеши не стал стаскивать с него трусы, только приспустил немного, и теперь широкая ладонь мягко двигалась по стволу. Амплитуда была небольшой, иначе без смазки могло бы стать неприятно, но Киеши идеально выдерживал ритм − не очень медленно, но и не очень быстро. Слишком приятно, чтобы отстраниться, но не настолько интенсивно, чтобы кончить. Ханамия откинулся затылком ему на плечо, горячие губы коснулись виска: − Мне нравится держать тебя так, − прошептал Киеши. − Когда я чувствую каждый твой вздох, как ты дрожишь, чувствую даже самое маленькое движение. И все потому, что это я к тебе прикасаюсь. Никто другой. “Никто другой”, − эхом отдалось в голове. Он никогда не признал бы подобного вслух, но это было правдой. Никому другому Ханамия и половины бы не позволил, и с каждым разом, с каждой собственнической репликой Киеши он четче осознавал, что их зависимость стала обоюдной. Но ему надоест первому, ему всегда быстро надоедало − он продолжал повторять это себе как мантру. У него нет этих дебильных установок про верность и любовь, он бросит первым. − Достанешь смазку? − спросил Киеши, снова перекатывая его на край постели. − Наконец-то! Ощупью Ханамия выдвинул ящик − губы спустились к горлу, находя ту самую точку, от прикосновения к которой перехватывало дыхание, и он ничего перед собой не видел. К счастью, долго шарить не пришлось. Но Киеши не спешил его отпускать, когда они снова оказались в центре кровати, хотя с обидной легкостью пересадил Ханамию повыше и выдавил себе в ладонь смазку. Он сперва подумал, что Киеши хочет смазать себя, потом, когда тот потянулся между расставленных ног, − что член Ханамии, но Киеши взялся за свой. − Давай пропустим ту часть, где я в который раз обещаю ничего не делать без твоего согласия… − Ты все делаешь без моего согласия, − вяло возразил Ханамия. − Мы договаривались совсем о другом, но ты меня не слушаешь и делаешь по-своему. Хотя, казалось бы, такой образец добродетели должен держать данное слово. Тебя из протагонистов не попрут за своеволие? Киеши вздохнул, поглаживая его возле пупка. Именно там, где нравилось больше всего, и Ханамия хотел бы его за это ненавидеть, но это было трудно, когда пальцы на ногах поджимались от удовольствия. − Не понимаю, почему ты считаешь меня таким послушным, хотя я столько раз тебе говорил, что я не хороший и не правильный. Никаких геройств и пьедесталов. И вряд ли вообще можно говорить о добродетели, глядя на то, чем мы с тобой занимаемся, − Киеши запрокинул ему голову, чтобы лизнуть в шею, и Ханамия на какой-то момент потерял нить разговора. − Я хочу, чтоб нам обоим было хорошо. − А я хочу тебя выебать, − без обиняков заявил Ханамия, прерывая его философствования. Киеши умел забалтывать, и об этом не стоило забывать. − Конечно, − безмятежно отозвался тот. − Я тоже этого хочу. Это оказалось гораздо приятнее, чем я думал. Потому что с тобой, Макото. Мне все с тобой нравится… Сожми ноги, вот так. Ох, да, так хорошо! Я тебе говорил, что ты мне постоянно снишься? В основном бессмысленно, как это обычно во сне бывает, и чаще всего я тебя даже не вижу, просто знаю, что ты рядом. И от этого лучше всего… Хочешь кончить? Ханамия кивнул, не доверяя сейчас своему голосу. − Ты так сладко стонешь в моих руках, − бормотал Киеши, не прерывая размеренных движений. Ханамия не понял куда делись его трусы, но сейчас он лежал на Киеши абсолютно голым. Между сомкнутых бедер, как поршень, вбивался толстый член, и Ханамия должен был бы возмутиться, запретить использовать его как секс-игрушку, врезать под ребра, по больному колену, сделать хоть что-нибудь, но Киеши ласкал его обеими руками, и казалось, что он умрет, если тот остановится. На пике он выгнулся дугой, запрокинул голову так, что затылком достал до подушки, вжимаясь в нее. Киеши наконец дал ему раздвинуть ноги, и Ханамия, подняв бедра, вбивался в скользкий кулак, удерживая его собственной рукой, пока его член не выдоили до последней капли. Он свалился обратно весь мокрый, дрожащий, едва начинающий приходить в себя. Руки не слушались, ноги как будто превратились в желе, по спине тек пот, и он облегченно выдохнул, когда Киеши сгрузил его с горячего тела на прохладные простыни. Киеши приподнялся над ним на локте, и дыхание перехватило − таким красивым он показался в этот момент. Влажная от пота челка, темные блестящие глаза, искусанные губы… От него веяло жаром, сексом, той жаждой, которую Ханамия иногда успевал поймать, прежде чем Киеши брал себя в руки. Но сейчас он был открыт. Смотрел в упор, приоткрыв губы, рука быстро двигалась на члене, иногда задевая бедро Ханамии, и он даже не стонал, только хрипло дышал, глядя в глаза. И после оргазма не отпускал тоже. Притянул ближе, прижался так, что Ханамия чувствовал, как между ними размазывается сперма, гладил его плечам, по спине, целовал в волосы и в губы и все время шептал, что любит. Ханамия отвечал на поцелуи. Молчал. Закрывал глаза. Он не хотел, чтобы Киеши прочел в них ответ.