Понемногу вглубь

Иногда неспособность отключать голову всерьез бесила. Любой из окружавших его недалеких идиотов мог бы просто взять и сделать это, а Ханамии приходилось дополнительно настраиваться, едва ли не уговаривать себя. Он всегда был начеку, постоянно просчитывал ситуацию наперед, поэтому так трудно было перестать, но он заставил себя не беспокоиться о последствиях. Только поцелуй здесь и сейчас, не такое уж большое дело. Но оно было большим. Росло между ними с каждой новой встречей. То, что раньше нервировало, сейчас возбуждало; то, от чего он раньше брезгливо отстранялся, теперь заставляло прижиматься теснее. Было мало, все время мало, и понемногу такая жадность переставала пугать. Он целовал этот рот, прильнув к горячему телу, изученному настолько, что невозможно было представить на его месте кого-нибудь другого. Даже если Киеши далеко не сразу научился ласкать его так, что Ханамия не мог сдержать стоны, все равно изначально было что-то еще, присущее только ему одному. Ханамия не хотел кого-то абстрактно умелого, он хотел именно Киеши, с его больным коленом, щенячьими взглядами и идиотскими идеями. Знакомое движение ладонями от лопаток вниз до поясницы, такое короткое, то, что он раньше едва разрешал, и чего теперь было недостаточно. − Погладь меня еще, − выдохнул Ханамия, стараясь не задумываться, о чем просит. − Давай, смелее. Киеши не дал отвернуться, поймал за подбородок горящее лицо, но ему хватило секундного взгляда, чтобы прочитать, что Ханамия подразумевал. Он так легко улавливал то, чему Ханамия сам затруднялся дать определение. В чем разница между лаской и лаской, поцелуем и поцелуем? Для него она была весомой, и казалось, что Киеши понимал, чего ему стоит довериться. С маской и без маски, с притворством и искренне − это было важным и еще ценнее потому, что ему не нужно было ничего объяснять. Хотя он бы и не стал. Не было у него этого упивающегося страданиями посыла “приди и пойми мою тонкую душу”, Ханамия скорее выжег бы глаза тому, кому вздумалось заглянуть в его бездну. Они с Кентаро всегда высмеивали подобные сюжетные ходы, но сейчас это уже не казалось забавным. Легко было издеваться над посредственно сыгранными метаниями героя, якобы терзавшегося от своей монструозности. Ханамия же ею наслаждался. Он упивался осознанием того, что вышел за рамки навязанной морали, и люди назвали бы его чудовищем, если бы узнали, что скрывается за невинным выражением лица. Большинство из них не узнает никогда, открываться Ханамия не стремился. Это Киеши лез ему под кожу, раздевая его сердце, а Ханамия ловил какой-то странный кайф от того, что тот не испытывал иллюзий насчет его истинной сущности, но все равно продолжал пытаться. Любой другой давно бы уже сломался. Киеши притянул его обратно в поцелуй, и он снова ощутил это странное чувство единения. Только что Киеши на него злился, а теперь касается с такой нежностью, которую никто не стал бы проявлять по отношению к настоящему Ханамии. А Киеши мог, так много про него зная. И на это хотелось ответить. Он поцеловал Киеши в шею, провел губами по горлу и стал спускаться по торсу, прикусывая и облизывая. Было забавно, как Киеши напрягался, стараясь держать себя в руках. Можно было поспорить, что сейчас тому больше всего хотелось сгрести его в охапку, подмять под себя и как следует облапать, поэтому Ханамия специально не торопился, ожидая, пока Киеши потеряет контроль, − он был совсем не против грубо потискаться. Но Киеши каким-то образом держался, так что Ханамия остановился только тогда, когда подбородком уперся во вставший член. Он потерся, вызвав у Киеши судорожный вздох, и отстранился, берясь за пояс его джинсов: − Ты все еще одет, малыш, давай-ка это исправим, − вообще-то это должно было прозвучать как издевка, как пародия на порно, но взгляд Киеши обжег так, что он смутился. И что-то было в том, как Киеши приподнял бедра, помогая себя раздеть, и тоже отвел взгляд, покраснев. Ханамия стянул его джинсы только до середины бедра, но Киеши вдруг заерзал, пытаясь его остановить. Ханамия упрямо дернул сильнее, заставив Киеши вздрогнуть всем телом. − Что та…? − начал он и тут же увидел что. На колене у Киеши была свежая повязка, и в голове у Ханамии тут же задним числом сложились все кусочки пазла. − Ты был в больнице? − Да. − Киеши неуверенно потянулся к больной ноге, накрыл ладонью колено, как будто пытаясь спрятать его от глаз Ханамии. − В Токио Мидтаун. Туда сложно попасть, поэтому я не мог уйти. − Сложно?! В Токио Мидтаун Центр практически невозможно попасть! Кто твои старики, что у них такие связи? − Это не они, это Кагами помог. То есть его отец. Мидтаун партнерствует с какой-то очень крутой штатовской клиникой… имени Джона… блин, забыл название… Ханамия пренебрежительно махнул рукой, показывая, что прекрасно обойдется без этой информации. − В общем, отец Кагами это устроил. Они не смогли выделить для меня полноценное время, но предложили подождать, пока кто-то откажется от своего. Если у меня не будет улучшений. Конечно, я согласился! Почти четыре месяца прошло… − И улучшений, как я понимаю, не было, − мрачно констатировал Ханамия, жестом показывая уже открывшему рот Киеши заткнуться. − Даже не пытайся нести свою оптимистичную пургу, я слишком хорошо тебя знаю. Блядь, да ты действительно чертов старикашка, это на стариках ничего не заживает! И ты таскаешься за мной все это время… Зачем, если…? Зачем? Киеши посмотрел на него с таким скепсисом, как будто Ханамия спросил что-то очень глупое. − Чтобы задушить тебя после очередного оргазма, разумеется, − ответил он, старательно копируя интонации Ханамии. − Ты раскрыл мой тайный замысел! Все это время я вынашивал жуткие планы мести. Ты станешь первой моей жертвой, а потом я расправлюсь со всей твоей командой. Построю гигантского робота, замучу себе протез с турбодвигателями, возьму какой-нибудь звучный псевдоним… не знаю… Капитан Титан! Подружусь с Годзиллой и вместе будем править миром. Таков план. Ханамия фыркнул от смеха: − Что ты несешь! − А сам-то? − Киеши перестал улыбаться и подался ближе, заглядывая в глаза. − Ты все еще не понял, почему я к тебе прихожу? После всех твоих выходок? После всего, что ты мне сделал? И продолжишь делать, ты ведь не прекратишь… С ума сойти, тебя все считают гением, но ты до сих пор не понимаешь, хотя кто угодно давно догадался бы! Такой умный, а не видишь очевидного. Ханамия Макото, я тебя лю… Ханамия заткнул ему рот, до боли вжав ладонь в чужие губы. − Завались, − прошипел он, надавливая локтем на горло. − Заткнись нахер! Байки свои… впаривай кому-нибудь другому, а я чтоб этого дерьма больше не слышал! Можешь мечтать, что когда-нибудь тебе посчастливится меня выебать, но если ты еще хоть раз вот об этом заикнешься, то пойдешь нахуй! Ты меня понял?! Ты! Меня! Понял?!? − Он не осознавал, что орет, пока не сорвался голос. Киеши смотрел на него так, как сам Ханамия зачастую смотрел на Ямазаки. Как на кого-то бесконечно тупого, кто не понимал прописных истин. Но Ханамия был серьезен: он не собирался играть в эту хуету с чувствами, ему хватало цирка Хары, которому разве что красного носа недоставало для полного вхождения в образ. Киеши отнял его руку ото рта, но удержал в своей ладони: − Иди ко мне, − мягко сказал он. − И можешь забыть все, что я наговорил. Не будем ссориться. У меня был слишком долгий день… Ты же знаешь, я хочу тебя любым и на любых условиях. Ханамия не стал помогать ему раздеться окончательно, но ответил на поцелуй и позволил уложить себя на спину. Киеши заткнулся, как и было приказано, открывая рот только для того, чтобы ласкать его языком. Когда Ханамия кончил, то ожидал шуточки про убийство и уже приготовился ее парировать, но Киеши все так же отмалчивался, не прекращая его ласкать. Целовал настойчиво и нежно, не реагируя на подначки и разве что хмыкая в ответ. Это нервировало: ему не нравилось не понимать, что на уме у Киеши, а тот совершенно точно что-то обдумывал. Ханамия не обольщался на счет своего влияния − что бы там Киеши ни говорил про условия, он всегда поступал по-своему. И когда Киеши встал с кровати, все так же ласково на него глядя, и как ни в чем не бывало начал паковать в трусы свой стоящий член, явно собираясь уйти, Ханамия запаниковал. Сытая расслабленность после оргазма испарилась в момент. − Что такое? − спросил Киеши, аккуратно надевая джинсы. Его член оставался полутвердым, но, кажется, гораздо больше его беспокоила нога. − Не вставай, полежи еще. Мне надо домой, но мне нравится думать, что ты тут останешься. В его словах не было ничего странного, даже наоборот: обычно Киеши во время секса нес какую-то приторную чепуху, а сегодня молчал, так что его внезапно развязавшийся язык должен был Ханамию успокоить… Должен был. А вместо этого он занервничал еще больше. Мог ли тут быть подтекст? Я ухожу, а ты остаешься? По всем соображениям Киеши должен был отстаивать свою позицию, ведь для таких, как он, любовь была очень важна. Почему он просто все принял, почему даже не попытался возразить? Не потому ли, что понял, что тут больше нечего ловить? С его теперешними навыками в постели Киеши в два счета мог найти себе кого-то посговорчивее, кто с радостью ходил бы с ним на свидания и выслушивал его романтические бредни. Раньше Киеши всегда стремился хотя бы пообниматься на прощанье, а быстро уходил, только когда они… когда Ханамия что-то выкидывал. Может, именно сейчас он все окончательно решил? Сделал на прощание небольшой подарок в своем альтруистическом духе, а потом придет домой и загоустит? И что тогда? Ханамия молча встал, пересек комнату и обеими руками обнял его за шею, притягивая в поцелуй. Киеши ответил охотно, тут же обнимая в ответ. Он был таким горячим даже через одежду, он пах ими обоими, он все еще не кончил, и Ханамия просто не мог его отпустить, постепенно утягивая обратно к кровати, когда Киеши переступал с ноги на ногу. − Я не хочу, чтобы ты уходил, − сказал Ханамия, когда Киеши наконец разгадал его маневры и попытался высвободиться. Киеши замер в его руках. − У тебя что-то случилось? Ты сам на себя не похож сегодня. Ханамия отвел взгляд: − Не хочу об этом говорить, − это была нейтральная ложь. Пусть Киеши думает, что у него какие-то проблемы, все лучше, чем признаваться, как сильно он испугался, когда подумал, что его сейчас бросят. Да даже в голове это звучало абсурдно!.. Но он вдруг так ясно представил, как Киеши берет за руку какого-то зайчика-одуванчика, склоняется к его лицу, тот краснеет, но Киеши шепчет ему что-то ободряющее и… Нет! Блядь, нет, ни за что! В конце концов это было бы просто унизительно − чтоб ему предпочли такого рохлю! В себя привел щелчок закрывшейся двери. Ханамия сперва рванулся к ней, как был, голым, но тут же опустился обратно на кровать и спрятал лицо в ладонях. А потом швырнул через всю комнату подушку и длинно, но несколько однообразно выругался. Неудивительно, что Киеши смотрел на него, как на идиота, если он ведет себя как идиот! Сам себе навоображал чего-то плюс показал, как сильно ему нужен Киеши… Черт, что с ним происходит? Он превращается в истерика, зависящего от кого?!.. Да, еще раз, от кого?! От какого-то придурастого шкафа, который считает, что заботится обо всех на свете, но при этом выжигает им глаза своими шмотками! Вот потому он и предпочитает Киеши исключительно голым, ведь эта ублюдская одежда заставит корчиться в муках любого с минимальными эстетическими требованиями! Это сумасшествие надо прекратить. Все и так зашло слишком далеко, он совершает ошибку за ошибкой, придумывая себе оправдания, пора взять себя в руки и отступить от края. Ушел? Ну и прекрасно, скатертью дорога! Ханамия ни за что не унизится настолько, чтобы выпрашивать внимание. Скорее всего, это еще одна ловушка-проверка, что он станет делать. Ну уж точно следом не побежит! Да он на раз-два найдет себе замену, мало ли качков вокруг? А Киеши рано или поздно все равно приползет обратно. Но что, если нет? Судя по тому, что он видит на улице, в Токио толпы людей живут без чувства прекрасного, они на эти уродливые куртки и внимания не обратят… Не думать, не думать, не думать об этом! Не думать, что он будет улыбаться так кому-то другому! Не думать, что еще кто-то увидит его таким! Какая разница, что будет делать этот идиот? Пусть катится на все четыре стороны! Ханамии он не ну… Дверь открылась. − Я что-то говорил о том, что с тобой уже приспособился ходить возбужденным? Забудь! Я только что чуть не опозорился на рецепции… То есть, я-то опозорился, конечно, пока пытался продлить наш номер, а в голове был только ты, и я никак не мог сосредоточиться на том, о чем меня спрашивают. − Болтая, Киеши скинул обувь и куртку и с облегченным вздохом расстегнул джинсы: − Охх, как же хорошо! Оно давило… куда-то не туда… Короче, я чуть об стойку не потерся, мозги будто расплавились, прикинь? Макото? С тобой все в порядке? − Д-да, просто представил тебя там. Было бы чему плавиться, − фыркнул он, отворачиваясь. Киеши, конечно же, не купился. Залез к нему на кровать в одной футболке, уселся, неловко привлекая к себе: − Ты же знаешь, что можешь все-все мне рассказать? Это всего лишь я, Макото, тебе не надо притворяться. Что случилось? − Много всего, − вздохнул Ханамия, откидываясь и расслабляясь в теплых объятиях. − Я идиот. − Все мы время от времени бываем идиотами. − Все вы. Не я. − Ты тоже, − Киеши мягко поцеловал его в макушку. − Ты так любишь усложнять простое. Может, тебе вызовов не хватает? Все вокруг слишком примитивное, и ты ищешь себе челленджи? − Я не идиот, чтобы выдумывать себе трудности. − Ты только что… − Ты меня понял. − Конечно, понял, − и Киеши обнял его крепче. Пальцы легли на грудь, поиграли с соском. − Расскажи мне, что тебя так мучает. − Н-нет. Снимай футболку и давай трахаться. Киеши подавился воздухом, но тут же послушался. Почувствовав, что тот полностью разделся, Ханамия стек на кровать, ложась на живот и подставляя спину. По коже пробежал холодок, но Киеши тут же согрел его горячим выдохом чуть выше поясницы. Чужие ладони скользнули по бокам вверх, вниз и снова вверх, но уже медленнее, с нажимом. Киеши лег сверху, целуя его плечи и ту самую грудино-ключично-сосцевидную мышцу, на которую Ханамия обратил внимание на анатомии, потому что прикосновения там делали с ним что-то непередаваемое. − Только не кусайся, − простонал Ханамия, думая, что мог бы позволить и укусы. − Я осторожно, − пробормотал Киеши. − Следов не будет. У тебя такая нежная кожа, Макото. Ладонь легла на горло, и Ханамия подался вперед, утыкаясь лицом в подушку. Ему вдруг захотелось большего давления. Киеши мог бы придушить его, совсем немного, просто чуть крепче хватка, но не просить же о таком? Но Киеши решил, что он хочет высвободиться, и тут же отпустил, переворачивая на спину. Ханамия хмуро уставился ему в лицо: вот сейчас мог бы и не быть таким послушным! А то бунтарская жилка Киеши брала верх только в неподходящие моменты. Он понимал, что хочет невозможного: Киеши и так неплохо научился разбираться в его языке тела, не мог же он мысли читать! Но… Сегодня хотелось чего-то еще, он должен был забить даже отголоски едва не случившегося срыва из-за того, что ему показалось, будто Киеши ушел. Это было так глупо! Ханамия ненавидел глупость, но это определение было безопасным, позволяя просто злиться и не копаться в причинах своего иррационального поведения. Он притянул Киеши для поцелуя, с восторгом ощущая, как тот вздрагивает. Слова были пустыми, только вот это было настоящим. И пока он так остро реагирует, то не бросит его, потому что Ханамия его не любит. А потом… Он успеет первым. Не допустит воплощения пригрезившегося сценария, слишком это будет… больно. Пусть лучше пострадает эго Киеши. Что за… Где это его рука? Ах, черт! Ханамия распахнул глаза. − Не отвлекайся, − посоветовал раскрасневшийся Киеши, переводя дыхание. − Если ты и дальше будешь думать о чем-то другом, кто знает, что я сделаю. − И ты еще просил тебе доверять… − Но ты же не поддался, правда? Ханамия Макото всегда настороже! Ханамия повел бедрами, едва не всхлипнув, когда чужие пальцы еще раз нажали на ту точку прямо под яичками. − Приходится, если ты все время лезешь к моей заднице, − сказал он, пытаясь выровнять тон. Киеши поднял бровь: − Я бы тебя пожалел, но ты течешь прямо мне на руку. − Переживешь, − буркнул Ханамия, не зная, чем это парировать. Киеши согласно хмыкнул и каким-то удивительно плавным движением облизнул запястье. Это было так порнушно, и Ханамия решил, что напоказ, но Киеши тут же с болезненным выдохом потер колено: − Я лягу, ладно? Не могу долго на него опираться. Ханамия подвинулся, и просунул ладонь под чужую руку. Кожа под повязкой была горячей. − У тебя прохладная рука… − Это ты горишь, − сказал Ханамия. − Там воспаление. − Я знаю, − безмятежно отозвался Киеши. В своей команде Ханамия за халатное отношение к травмам голову бы оторвал. − Так приятно… − протянул он, когда Ханамия начал осторожно массировать колено. − Только не сжимай, хорошо? Знаю, тебе хочется, но, пожалуйста, не надо. Как ни странно, но причинить боль было последним, чего ему хотелось в тот момент. И тут же разозлило, что Киеши считает его таким одномерным. − Ты решил, что все про меня знаешь? − обманчиво мягко начал он. − Нет, что ты! − Киеши взял его руку в свою и стал перебирать пальцы, поглаживая. − Но я хотел бы знать больше. Ты часто ставишь меня в тупик. − Это базовая логика, − злость рассеялась, и Ханамия показал ему язык. − Ну конечно, это она, − нежно отозвался Киеши, судя по подернувшемуся поволокой взгляду, вообще его не слушая. − Иди сюда, ляг на меня. Ты так хорошо пахнешь… И, казалось бы, он нес сплошную банальщину, тот же Хара писал своей кукле стихи, и их можно было даже назвать неплохими, но от его интонаций что-то екало внутри, да и не хотел Ханамия никаких стихов. Он хотел этого дурацкого шепота и знакомого горячего тела, и когда Киеши, ахнув, потерся о него, Ханамия взял в руку его здоровенный член и доводил до оргазма, целуя и упиваясь сбитыми выдохами. Остановился он буквально за секунду до, когда Киеши уже выгибался, и насмешливо фыркнул в ответ на разочарованный стон: − Ничего личного, просто месть. − За что? − прохрипел Киеши, все еще силясь дотянуться до его руки, но Ханамия для надежности уселся ему на бедра, пресекая эти попытки. − Уверен, ты знаешь, за что, − многозначительно выдал он. В том, что он успел пережить за несколько минут, пока Киеши ходил продлевать номер, он никогда бы не признался. − Ты злой, − беспомощно выдохнул Киеши, и Ханамия рассмеялся, до того нелепо прозвучало почти детское обвинение из уст рослого мускулистого парня. К тому же голого и все еще каменно-возбужденного. − Тебе, наверное, больно? − участливо спросил Ханамия, отталкивая чужие руки, пытавшиеся закончить так некстати прерванное. Киеши ерзал под ним, но не пытался сбросить и даже не боролся всерьез. Его сила воли внушала уважение, сам бы Ханамия в такой ситуации вряд ли бы смог сдержаться. − Это может быть опасно, если так все и оставить. Знаешь, есть исследования… − А-а, я тебя ненавижу! − О нет, что я слышу! − паясничая, он сделал вид, что хватается за сердце, но тут же прервал очередную попытку Киеши взяться за член. − И это после всего, что между нами было! Еще совсем недавно ты клялся мне в любви, а сейчас!.. − Ты сам мне запретил! Киеши так забавно выглядел с несчастным выражением лица и неопадающим стояком, что он смягчился. − Хочешь кончить? Киеши прищурился, пытаясь разгадать, в какую игру они играют теперь. − Да не особенно. − Железное Сердце! − восхитился Ханамия. − Хотя по очертаниям не очень похоже на сердце. Заведи руки за голову. − Зачем? − Потому что они мне мешают, идиотина! Заведи руки за голову, возьмись за перекладину и не отпускай, пока я не скажу. И закрой глаза. − Что ты собираешься делать? − Компрометирующие фотки. Развешу потом в спортзале Сейрин. Киеши, убери руки. − Ладно, − тот со скептическим выражением лица взялся за спинку кровати. Выгнувшееся тело, напряженные мышцы, возбужденный член − Ханамия невольно залип, и от Киеши это не укрылось. − Насмотрелся? Это действительно стоило сфотографировать, но для этого пришлось бы встать с кровати, а Ханамия не был уверен, что может отпустить эти бедра. − Закрой глаза, − хрипло сказал он и облизнул пересохшие губы. Взгляд Киеши потемнел, из него исчезли и обида, и игривость. − Макото… − Закрой. И Киеши закрыл глаза. Иногда, когда в мыслях Ханамия проигрывал странные гипотетические ситуации, он думал о том, что может взять у Киеши в рот. И почти всегда это сопровождалось моментальным отторжением. Он был уверен, что должно будет произойти что-то невероятное, чтобы он на это решился. А на самом деле это оказалось так легко. Он взялся за член, сполз ниже, чтобы было удобнее, и провел языком от середины и до головки, аккуратно накрыв ее ртом. Киеши вскрикнул и вздрогнул всем телом, а потом протестующе забормотал что-то, когда Ханамия отстранился. − Да подожди ты, черт! Ты понимаешь, что я как будто пытаюсь голову осьминога себе в рот засунуть? Отрастил, блин! − Не смешно! − Я и не смеюсь. Потерпи, если не хочешь, чтоб я его откусил. Ты мне доверяешь? Лицо Киеши сменило несколько выражений подряд. − Доверяю, − наконец сказал он, явно борясь с собой. Ханамия насмешливо прищурился: − А как распинался про честность! Да что же ты за дурак такой, Киеши. И прежде чем тот смог ответить, Ханамия снова взял его член в рот. Во второй раз было проще. Видимо, он правильно поменял угол, потому что исчезло дурацкое распирающее ощущение, от которого мгновенно затекала челюсть, и Ханамия даже мельком удивился: а чего он так долго боялся? Вкус как вкус, не сильно отличался от кожи Киеши. Глубоко этого монстра, было, конечно, не взять, но он старался ласкать языком головку так, как нравилось ему самому, и окаменевшие бедра Киеши доказывали, что справляется он неплохо. Изголовье скрипело, стоны лились непрерывно, а Ханамия не успевал сглатывать слюну и совершенно потерял счет времени. Казалось, он сделал только несколько движений, а Киеши уже здоровым коленом отстранял его от себя, садясь на кровати и в пару движений кулаком по члену доводя себя до оргазма. Ханамия опомниться не успел, как его сгребли в охапку и стали целовать куда придется. Высвобождаться пришлось, активно используя локти. − Ах, да перестань! − зафыркал Киеши, но все-таки прекратил свои щенячьи вылизывания. − Ладно, можешь смеяться, но это были самые лучшие пятнадцать секунд в моей жизни, и я ни о чем не жалею! Так он действительно настолько быстро кончил? Его собственный член тоже требовал внимания, так что он просто ткнулся им Киеши в бедро, и тот тут же понятливо привлек его к себе, сгребая разом и член, и мошонку. − Уйми свою жизнерадостность, − процедил Ханамия, но вышло это даже вполовину не так ядовито, как ему бы хотелось. От умелой руки по телу разом растеклась истома, и он понял, что тоже долго не продержится. Киеши развернул его к себе и снова стал целовать, но уже по-другому: медленно и тягуче, так же, как Ханамия толкался ему в кулак. − Мы же это повторим? − спрашивал Киеши между поцелуями. − Повторим же? Скажи да, Макото, скажи, пожалуйста. В какой-то момент он притянул Киеши еще ближе и выдохнул это “да” в раскрытые губы, забывшись в моменте. Важным было только удовольствие, все остальное казалось второстепенным. И потом, лежа в кольце теплых рук, он жмурился и гнал от себя мысль, что они впервые засыпают вместе; дрожал, но даже не попытался высвободиться, когда Киеши прижался теснее, шепча: − Ты можешь это отрицать, можешь запретить мне говорить, но правдой оно быть не перестанет: я люблю тебя, Макото. Я люблю тебя. Я тебя люблю.