А я влюбился в неё....

На изломе ночи нас все-таки сморила усталость, и мы крепко уснули прямо в траве. Но долго спать нам не пришлось. Нас разбудили рано утром. Открыв глаза, я увидел троих полицейских, и мою насмерть перепуганную мать. Она считала, что меня похитили прямо из комнаты, затолкали в большой чемодан, увезли в неизвестном направлении и выкинули где-то на обочине. – Никита! – закричала она. – Боже мой! А я уж думала, что больше тебя не увижу! Она подхватила меня на руки и прижала к себе, да так крепко, что я испугался, как бы мои глаза не выскочили из орбит. Потом настал черед лихорадочных поцелуев, которые сменились новой порцией удушающих материнских объятий. Оказалось, родители Камиллы тоже здесь. – Ты что, всю ночь проторчала с ним? – сердито спросил Камиллы ее отец. Моя мать немедленно заняла оборону. Она опустила меня на землю, однако тут же обняла за плечи, прижав мою голову себе к животу. Другой рукой она была готова сражаться. – Это все ваша дочка, – начала мать. Я обмер и весь сжался. – Да, это она. Ей ничего не стоит подбить других. Если бы не ее подначивания, мой сын не убежал бы из дома на ночь глядя. Что говорят эти взрослые! Я вздохнул и ткнулся головой в материнский живот: – Мам, я… – Значит, вы во всем вините мою дочку? – спросила мать Камиллы , выходя вперед. – Да, представьте себе! – с вызовом ответила моя мать. Камилла спряталась за отцовскую спину. Она чувствовала, что вот-вот на нее хлынет целая лавина обвинений. Я тоже это почувствовал и, пока перепалка взрослых не зашла слишком далеко, вырвался из материнских рук и сердито крикнул: – Мама! Черт возьми… Мне показалось, что мать позабыла о Камилле. Ее глаза округлились от удивления и гнева. Я осекся на полуслове. – Никита, это что за манера? – Она сердито посмотрела на мать Камиллы и добавила: – Слышали? Успел поднабраться от вашей доченьки. Никита никогда так не говорил! – Мама, остановись! Никто меня не подбивал. Я сам вылез из окна. Камилла здесь ни при чем. Не смей ее обвинять! Мне было стыдно за свой крик, стыдно за то, что в присутствии чужих вынужден ставить собственную мать на место. Но я говорил слова, которые шли у меня от сердца. В общем-то, я действовал так, как она меня учила. «Никита, вступайся за тех, кого обижают. Если кто-то измывается над слабым, не будь равнодушным наблюдателем. Всегда поступай и говори так, как подсказывает тебе сердце». Я надеялся, что дома мать вспомнит эти слова. Она глубоко вздохнула. Было заметно, как гаснет ее злость. – Извините, – сказала она родителям Камиллы. – Я не должна была так говорить. Просто очень переволновалась за сына. – Понимаю вас, – кивнула мать Камиллы. – И вы меня простите. Я очень рада, что с ними все в порядке. Отец Камиллы молчал. Я подозревал, что его разговор с дочерью состоится дома и что ему недостаточно видеть Камиллу живой и здоровой. За эту ночную прогулку мне на весь остаток лета было запрещено уходить дальше двора. И мухобойка в тот день тоже поплясала у меня на спине и ягодицах, после чего я клятвенно пообещал больше никогда тайком не уходить из дома. Но когда дело касалось Камиллы, все годы, пока мы учились в школе, я напропалую нарушал обещание, вылезая через окно. И ни разу не попался. Должно быть, у вас на языке уже вертится вопрос: как же так, ребята? Вы крепко дружили, учились в одной школе, работали в местной. Наконец, спали в одной постели. Почему же все это не сблизило вас, не сделало ваши отношения чем-то бóльшим, нежели «дружба с элементами секса»? На самом деле сблизило. Только не сразу.