Безумие

- Давай п-попробуем снова. Именно так, заикаясь, словно он вернулся в шкуру угловатого подростка, переезжающего с места на место, и вынужденного почти каждый месяц представляться ученикам новой школы, начинает новое утро Уилл Грэм. Ганнибал с неохотой убирает в сторону газету, складывая ее ровно на средине страницы, хотя это и идет врозь с изгибом, оставленным руками почтальона. Уточнять, чему именно Уилл хочет дать вторую попытку, не требуется – фиаско все еще свежо в памяти обоих. Вот уже полгода два человека, известных миру как гениальный профайлер и сумасшедший серийный убийца (каннибал по совместительству) скрываются от нового главы ФБР под вымышленными именами за 5 тысяч миль от главного штаба американского бюро. Вот уже шесть месяцев, три недели и полтора дня Уилл Грэм четко осознает, что Ганнибал Лектер в него влюблен, и, возможно, на несколько часов меньше живет его знание о том, что чувство вполне взаимно. Любовь зыбка и нестабильна, капризна и переменчива, и как бы Уилл не хотел быть нормальным, для него эта цель достижима не больше, чем возврат в его одиноко стоящий дом или балтиморскую резиденцию Ганнибала. Вздумай его собеседник возразить, Уилл с головой окунулся бы в спор, на ходу изобретая доводы, и, подобно Сократу, обрел бы истину – потому что самостоятельно себя он понять не может. Однако Ганнибал молчит, задумчиво повторяя кончиками пальцев узор льняной салфетки. На ум приходят банальные сравнения – пальцы пианиста или скрипача, подвижные и холеные. Гладкая кожа узких ладоней, кажется, никогда не была потревожена царапинами или мозолями, даже, когда он был мальчишкой. Наверное, стоило бы взять его за руку вместо того, чтобы мяться у двери, и в попытке выдать нервозность за дерзость, опираться на косяк. Обыденные движения не вызывают у него ненужных раздумий или проблем: передать что-то, соприкоснувшись пальцами, кивнуть, если Ганнибал потянется поправить его очки, поблагодарить, когда тот абсолютно машинально выудит из его волос крошечную веточку – прогулки в лесу всегда оставляют Уилла рассеянным. Прикосновения же иного рода стали камнем преткновения. Он абсолютно точно знает, что Ганнибал никогда не стал бы его принуждать к чему-либо, с радостью принимая то, что Уилл готов отдать. Любые манипуляции и подталкивание к тому, что Лектер считает для него (для них) благом, конечно, не всегда могут сойти за общественно-приемлемые. Но есть черта, которую он не готов переступить, и физическое принуждение – это не озвученное табу. Их отношения нельзя типировать или описать привычными терминами, которые с легкостью подошли бы другой паре. Чёрт, Уилл даже не уверен, могут ли они считаться парой. Он принимает, что привязан к Ганнибалу сильнее, чем к кому-либо в своей жизни, хотя маловероятно, что подобный выбор он совершил сознательно. Будь он чуточку глупее или романтичнее, можно было бы ссылаться на родство душ, или, как минимум, их необратимый симбиоз. Это больше, чем дружба или платоническая увлеченность, и вопрос секса, так или иначе, потребовал бы решения. Загвоздка в том, что Уиллу всегда нравились женщины, и он уверен, что никто, включая Ганнибала, никогда не считал иначе. Естественно, кто-то на подобии Аланы был недостижимой мечтой, но другие девушки чувствовали в нем некую надломленность и находили ее привлекательной. Было так просто и понятно – женщины мягкие и податливые, на их лицах четко можно было прочесть, жаждут ли они быть ведомыми или подчинить. В чертах Ганнибала нет ничего мягкого, и, как бы порывист или спокоен он не был, представить, что именно ему хотелось бы проделать в постели, не представляется возможным. Несколько дней назад Уилл попытался это изменить. Он был в отличном расположении духа благодаря тому, что плещущееся в бокале кроваво-красное вино оказалось восхитительно вкусным, а отчасти потому, что обретенная свобода от обязательств пьянила ничуть не хуже. Он был взбудоражен, острое предвкушение чего-то нового вязко растекалось по венам, но стоило Ганнибалу потянуться к нему, прижавшись бедром к его ноге, все прошло мгновенно. Холодная перемена была почувствована в ту же секунду, и, в общем-то, ничего ужасного не произошло – они вернулись к разговору, вернее, Уилл неловко молчал, пока его пытались отвлечь беседой, но стыдное унижение от того, что Ганнибал был возбужден, а он нет, осталось. Дальше была ненавязчивая попытка оценить отклики своего тела в другой обстановке, в иное время дня – разминуться на кухне, протянуть руку, положив ее на спинку дивана, случайно соприкоснуться ногами под столом за обедом, но так же безрезультатно. Если раньше он мог не думать о сексе, то теперь это превратилось в навязчивую идею, и, естественно, Ганнибал это заметил. Вывод был прост и неутешителен: физически Уилл Грэм не мог хотеть другого мужчину, не смотря на внушительный багаж прошлого и сопутствующий ему ворох эмоций. Влюбленность и сверх чувствительность к эмоциям других не гарантируют эрекцию, но, запретив себе думать о подобном, он просто зациклился. Навязчивая идея о собственной ущербности могла бы подтвердиться теорией об импотенции, но частенько по утрам южные регионы его тела требовали внимания. Ради эксперимента, в душе Уилл попробовал представить, что он там не один. Импровизация закончилась вяло – вернее, вовсе не закончилась, если не считать злобного удара кулаком по влажному кафелю стены. Мысль о том, чтобы прикоснуться к другому человеку не была отталкивающей, но возможность ответной ласки не вызывала энтузиазма. Однобокое проявление заинтересованности было трактовано, как подачка или ненужная жертвенность, что было недопустимо. Он не мог, просто не мог желать Ганнибала физически, а поэтому просто обязан был разрешить эту дилемму. Еще до того, как у собеседника появилась возможность озвучить ответ, Уилл знал, что ему скажут. Маленькие, часто незначительные перемены в лице человека выдают то, что вам нужно. По тому, как медленно приоткрылись губы, углубляя резкие складки у рта, в противовес которым разгладились неглубокие бороздки морщин на лбу, было очевидно, что ему откажут. Основательно, логично и вполне обоснованно, найдя дюжину причин в довод тому, что затея была малопродуманным капризом. Такое положение вещей Уилла не устраивало. - Ганнибал, пожалуйста. Последний оплот и преимущество, искусство просьбы и откровенной манипуляции, сквозь напускную невинность которой критический прищур Лектера проникал мгновенно, обнажая истинный мотив, но которой доктор не научился противиться. Ему нравилось, когда Уилл его о чем-либо просил, предпочтительно в легкомысленно-кокетливой манере. Выдержать тяжелый взгляд пронзительно-карих глаз, с удивлением, а затем вызовом, поднять брови на читающийся в них укор, первому прервать зрительный контакт, чтобы не выдать нарастающее веселье и капельку самодовольства. Причина, по которой Ганнибал все еще не заговорил – любопытство, и на этот раз, чтобы переубедить его, потребуется нечто большее, чем просто смущенный взмах ресниц. Он сидит за столом – обманчиво застывшие четкие линии, поглощающие свет из окна, и Уиллу нужно всего три шага, чтобы оказаться рядом и опуститься на стул. Осторожно, изображая небрежность, он кладет свою ладонь на стол, постепенно приближая ее к руке Ганнибала. Он дает время любому из них отпрянуть, хотя сам он уже не колеблется. Когда кончики его пальцев накрывают полированные полукружья ногтей, Уилл не чувствует ничего особенного, хотя инстинктивно ощущает, что Ганнибал напряжен. Если руки могут рассказывать историю владельца, то у Лектера она оказалась бы обманом. На первый взгляд, в них нет ничего опасного. Безупречно-мягкая кожа (скорее, заслуга дорогого лосьона для рук, который доставляют из Италии, чем отсутствие физического труда), почти равное расстояние между фалангами, выпуклые холмики костяшек – в простых контурах есть своеобразная красота. Уилл завороженно следит за тем, как собственные пальцы изучающе скользят по теплой коже, и, не встречая сопротивления, переворачивают ладонь, чтобы проследить узор на внутренней стороне. Линия жизни или, возможно, это линия ума – он никогда не был экспертом в хиромантии – заканчивается как раз там, где под полупрозрачной кожей хрупкого запястья просвечивает сеточка голубых вен. Уилл пробирается под манжет рубашки, ощущая пульсацию крови под подушечкой большого пальца, и Ганнибал сдается. - Хорошо, - соглашается он, пряча взгляд под тяжелыми веками. Ритм сердца под пальцами замедляется, указывая, что Ганнибал взволнован. Уилл не хочет думать, что виной его прикосновение, и, осторожно спрятав руку под скатертью, украдкой трет ее о шершавые джинсы, стирая притворную ласку со вспотевшей кожи. Несправедливо и опасно заставлять Ганнибала поступать вопреки логике собственных желаний. Уиллу отчаянно хочется ощутить хоть какую-то искорку желания, и он надеется, что однажды необходимость хотеть человека, которого ты любишь, перестанет быть самовнушенным притворством.