Безумие

Все началось достаточно невинно - с легкой головной боли, утяжеляющей затылок, и раздражающего насморка, который поначалу полностью лишил Уилла способности улавливать не то, что тонкости ароматов, но и запахи в целом. Уже через пару часов, мощно чихнув, пора было задуматься о том, чтобы уделить проблеме больше внимания - из носа начало противно капать. Считая себя достаточно самостоятельным мужчиной, Уилл не собирался паниковать из-за чего-то столь обыденного, как простуда, и, не придумав ничего лучше, заварил чай. Он специально выбрал листья из самой неприметной, почти крошечной жестяной банки, рассудив, что, поскольку наслаждение вкусом и травяным букетом в подобном состоянии ему не грозит, не стоит заморачиваться выбором сорта. От чая стало только хуже - теперь из носа неконтролируемо текло. Наверное, устав от регулярных хлюпающих звуков, Ганнибал вынужден был покинуть кабинет, промаршировал на кухню и, элегантно потянувшись к нагрудному карману (конечно, как же можно обойтись без деловой рубашки и пиджака в домашней обстановке?) презентовал Уиллу платок. Затем, так же бесстрастно выудив из шкафчика из темного дерева слева от входа кухню две пластинки таблеток - кричаще-оранжевые и серовато белые, побольше - молча положил их перед новоявленным рассадником вирусов, благодарно прижимающим платок к лицу, прежде чем царственно удалиться. И всё. Уилл закашлялся - вероятно, от подобной демонстрации равнодушия, хотя виной могло быть то, что пить чай и одновременно дышать ртом требовало большей сноровки. Он не воображал Ганнибала наседкой, заботливо уложившим его в постель и тут же мчащимся на кухню варить бульон, вовсе нет. Хотя, по правде, пиала горячего куриного супа была бы сейчас кстати. Справляться о здоровье и самочувствии Уилла также было малопродуктивно - его состояние было видно невооруженным глазом. Дело в том, что поведение Ганнибала было... непривычно. Никогда прежде он не позволял себе отвлекаться на что-либо иное в присутствии Уилла, а теперь не соизволил даже провести с ним больше двух минут, так как это оторвало бы его от написания драгоценной книги. Вот именно, во всём виновата глупая книга. В чем "во всём" - Уилл не удосужился объяснить даже сам себе, исходя негодованием к предмету страстного увлечения доктора Лектера. Сомнительно, что сий манускрипт принесет ощутимое денежное вознаграждение - Ганнибал был богат, кроме того, богат вполне законно (хотя документы оказались оформлены на другое имя) - кто может запретить эксцентричным зажиточным мужчинам отписать свое состояние собственному психиатру? Книга была самовыражением, вызовом от ранее не публиковавшегося автора чванливому консервативному обществу американских мозгоправов, развитием и усовершенствованием природного дара анализа причудливых человеческих умов. Или, как считал Уилл, всего лишь причиной проживания Ганнибала в своем кабинете, за исключением редких появлений на кухне, и, возможно, в собственной спальне. Вкратце, эта ненаписанная книга была сущим злом. В отместку за недостаток внимания, скопившийся в обиженном приболевшем существе Уилла Грэма, он оставил дюжину песчинок и засохший комок грязи возле входной двери, преднамеренно стукнув ботинками по полу в аккурат полметра от места, где они обычно ставили обувь. Едва ли не мрачно ухмыляясь, Уилл предвкушал, как строгий голос позовет его в коридор, отчитает, аки нашкодившего пса, а затем, сжалобившись и заметив лихорадочный блеск в глазах, положит длиннопалую ладонь на лоб, оценит воспалённую слизистую и основательно займется его лечением. Радужному великолепию перспектив суждено было разбиться о серую бездушность реальности - благодаря дару беззвучно перемещаться, проделку Уилла заметили и ликвидировали, не произнеся ни слова. Впору было бы порадоваться избавлению от наставлений о важности порядка, но это укрепило веру Уилла в то, что его место в списке приоритетности спустилось вниз. Ударившись во все тяжкие, а именно: оставив в чайнике заварку и развернув чашки на сеточке сушки ручками друг к другу, с чувством полного удовлетворения он принял таблетку и отправился спать раньше обычного. Пробуждение, в отличие от ожиданий, было довольно приятным, хотя и поздним. Не смотря на красноту глаз и общую помятость, Уилл чувствовал себя довольно приемлемо, и после еще одной таблетки (о которой ему явно не собирались напоминать), отправился в душ. Ганнибала на кухне не было. Изложение мысли на бумаге вновь увлекло его настолько, чтобы забаррикадироваться за письменным столом. Сетовать особо было не на что - под хрустящим кухонным полотенцем его ждали остывшие (но от этого ничуть не утратившие привлекательность) круассаны, и, даже не пытаясь повторить подсмотренный за Ганнибалом процесс варки кофе, Уилл понизил стандарт до более простого чая (у него имелся тайный запас расфасованного в пакетики напитка, от которого кое-кто поизысканней пришел бы в ужас). В общем, утро можно было бы назвать чудесным, если бы не гложущая душу ревность... вернее, обида, на книгу, отнимающую законное время Уилла. Потерпев крах со вчерашними попытками досадить одному перфекционисту, мужчина поправил съехавшие очки и твердо решил приступать к активным действиям. Нападение не только лучшая защита, а и отменное средство привлечение внимания. Ганнибал не мог не услышать приближающиеся шаги, но отложил бумаги лишь когда логически завершил излагаемую мысль. Легонько зажав кончик перьевой ручки между смуглых худощавых пальцев, он вежливо перевел взгляд на возмутителя спокойствия, поприветствовав его дежурным "добрым утром", произнесенным умеренно-радостно. Уилла такое положение вещей решительно нее устраивало, поэтому он нахально оперся на столешницу, воинственно скрестив руки на груди. - Ты пропустил завтрак. Вот оно. Первое обвинение, уличение в... в почти измене. Ганнибал - человек традиций, но впервые (не считая внеплановых перекусов) Уиллу пришлось поглощать пищу в одиночестве. С невозмутимостью удава обвиняемый с интересом склонил голову набок, позволив себе ухмыльнуться уголками вызывающе-ярких для мужчины губ. Он был гладко выбрит (снова), и не пренебрег уложить волосы - в идеально ровном проборе блеснула паутинка седины, и почему-то это обескуражило Уилла. - Если быть точным, это ты неприлично опаздывал. Я предположил, что ты проспал, игнорируя наш распорядок дня, поэтому оставил порцию завтрака и вернулся к работе. Технически, Ганнибал был прав, но озвучивать его вопиющую правоту, а, следственно, и непогрешимость, вслух не хотелось, да и небрежно скользнувшее "наш" грело не хуже свитера. Пожалуй, стоило обдумать беседу до того, как перемещаться в окутанный благоговейной тайной кабинет, но никаких идей в голову не шло. Уилл побарабанил пальцами по гладкой столешнице, кожей ощущая пристальный взгляд, оглянулся в поисках чего-либо, чем можно было себя занять и взял в руки серебристую фигурку оленя, завертев ее, имитируя любопытство. Ганнибал вздохнул. - Уилл, что ты... - У меня температура, - ни с того, ни с сего ляпнул Уилл и покраснел из-за собственной поспешности. Прерывать говорящего было отвратительно и грубо, но он боялся услышать завуалированный вежливый намек оставить Ганнибала в покое. Секунду спустя он все-таки решил, что его мозг принял верное решение, подав молниеносный сигнал речевому аппарату: во-первых, приболевшим не до учтивости, а во-вторых, страдания, вызванные лихорадкой - довольно веский повод отрывать доктора (пускай и не терапевта) от текущих дел. Карие глаза с по-кошачьи желтоватыми лучиками на радужке почти у самого зрачка наверняка могли видеть Уилла насквозь. - Кажется, - поспешно прибавил он, пока опасные глаза, не мигая, придирчиво-оценивающе осмотрели его от макушки и до пояса. - Что же, - мужчина легонько оттолкнулся ногами, заставив кресло на колесиках отъехать назад, - в таком случае, полагаю, стоит в этом удостовериться. Он сместился влево и, аккуратно обхватив правую щиколотку Уилла, потянул ее вверх и на себя так, чтобы ногу можно было перебросить через подлокотник. Оказавшись между коленей пациента, Ганнибал бесцеремонно задрал тонкую шерсть бордового свитера и просунул под него ладонь. Уилл охнул, когда ледяные пальцы заставили мышцы инстинктивно сократиться, втягивая живот, чтобы избежать навязчивых колючек холода. На лице Ганнибала отразилось недовольство - мимолетное, как рябь на водной глади от весеннего ветерка, но даже от такой перемены Уиллу стало не по себе. - У тебя рука з-замерзла пока ты писал, - у него начали стучать зубы, но не от холода. Хотя кожа покрывается мурашками, Уиллу жарко, словно тело, пытаясь подстроиться под импровизированную выдумку, действительно решило наказать его температурой. Ганнибал убирает руку, оставляя на коже призрачный отпечаток, невидимый глазу, но от этого не менее четкий - Уилл смог бы очертить точное местоположение пальцев, прикасающихся к нему секунду назад, и он уже жалеет, что пожаловался. Ганнибал снова удивляет его, наклонившись и мягкими штрихами губ стирая причиненное неудобство. Уилл замирает на выдохе, опасаясь потревожить это неортодоксальное новшество по определению температуры тела, и из-за нехватки кислорода у него начинает предательски кружиться голова, вторя щекочущей невесомости в животе. Тщательно и увлеченно губы исследуют изогнутую полоску рубца на животе, плавя и заставляя дрожать его владельца. Уилл, кусая губы, сам не понимает, что с ним, и зажмуривается до пляшущих разноцветных искр под веками, не разрешая образу склоненной над ним головы раскаленным железом отпечататься в воображении. Ему слишком приятно, хотя в каком-то извращенном смысле Ганнибал делает это не для него, испытывая незамутненную гордость и мрачноватое торжество при мысли о том, что он собственноручно оставил эту метку. Предсказуемая близость - размеренное дыхание и то, как точеный кончик носа время от времени задевает кожу, повторяя путь, пройденный губами, вызывает определенную реакцию, от которой Уилл уверен, что краснеет до кончиков ушей, и со стыдом вцепляется вспотевшими ладонями в край стола, молясь, чтобы Ганнибал не заметил. Он находится почти в ловушке, не смея пошевелиться, трепыхаясь, словно пригвожденный к месту волнующим сладковатым ужасом от того, что его несдержанность раскроют, стоит его доктору продвинуться чуть ниже. Уилл не понимает, почему как остро реагирует, мучительно сжимаясь, как только губы покидают его кожу, и замирая в предвкушении того, где они снова прикоснутся к нему. Живот сводит от накапливающегося напряжения, медовым жаром стекающего с позвоночника вниз к паху, где оно пульсирует всего лишь в миллиметре от лица Ганнибала. Уилл чувствует себя нелепо, ерзая, сдерживаясь, чтобы не ерзать по столу и поджимая пальцы ног, возбужденный, как мальчишка, от почти целомудренных ласк, но в то же время упиваясь этим ощущением. Его страшит, что будет, когда Ганнибал заметит его состояние, но порочный бесенок внутри подначивает бросить вызов, выгнуться, чтобы дать почувствовать твердость под натянувшейся тканью вельветовых брюк. Уиллу непонятно, почему Ганнибал медлит, зачем растягивает непреднамеренную (или все-таки умышленную?) пытку, трется о его живот, как кот, требующий ласки, обхватывает старый шрам губами, вжимается в его кожу и затем, осмелев, жестоко-медленно рисует на животе влажную дорожку острым кончиком языка. От нового ощущения Уилла словно прошибает разряд тока, и он дергается, с силой прикусывая внутреннюю сторону щеки, чтобы не спугнуть хрупкую тишину вульгарным стоном. Довольный реакцией, Ганнибал делает это снова, и член Уилла болезненно откликается на сумасшедшие прикосновения. По тому, как резко Ганнибал втягивает воздух, часть разума Уилла, которая соизволила не отключиться, понимает, в чем дело: он только вышел из душа, он него пахнет простым травяным мылом, но изощрённый вкус доктора Лектера не стал бы довольствоваться чем-либо обыденным. Нетерпение и переменчивый ритм прикосновений, методичное доведение его до состояния почти отчаянного возбуждения способствуют созданию более уникального аромата. Разгоряченное тело пахнет, как нагретый на солнце метал - терпко, оставляя послевкусие меди на языке, сквозь который пробивается более мягкий и пряный, интимный налет желания, которое трактуют, как руководство к действию. Быстрые и целеустремлённые движения лишают его прикрытия брюк до того, как Уилл получает возможность выразить фальшивый протест. Больше никаких церемоний, и Ганнибал тянет резинку белья вниз, одновременно накрывая член ртом до того, как его коснется теплое дыхание. Ногти Уилла царапают дерево столешницы под пальцами, и на этот раз он стонет - глухо и протяжно, звук до неприличного громкий после долгих минут сдерживаемых вздохов. Он запрокидывает голову, не заботясь о том, как выглядит, концентрируясь только на том, как жарко, влажно и жадно Ганнибал сжимает его член. Он немного выпускает его изо рта, тут же вбирая глубже, прижимая натянутую уздечку языком так, чтобы головка уперлась в шелковистое нёбо. Первоначальные сильные движения сменяет более спокойный ритм, и Уилл хрипит каждый раз, когда обволакивающий язык медленно обводит вокруг кончика, удерживая губы сомкнутыми как раз на границе мягкой кожи и более упругого ствола. Пальцы, осторожно обнимающее бархатистое основание члена, дарят пикантный контраст обжигающему плену рта, и когда они начинают скользить по его плоти в унисон покачиваниям головы, Уилл разводит ноги, неосознанно пытаясь получить больше. В этот момент он готов на всё, всё, что угодно, лишь бы это продолжалось как можно дольше, хотя сам он сомневается, что сможет балансировать на границе самоконтроля больше нескольких минут. Ганнибал останавливается и замирает. Растерянный и возмущённый потерей, Уилл пытается сфокусироваться на нем, подрагивая, когда воздух комнаты неприятно холодит влажный от слюны член. Вид Ганнибала, спокойного и ничуть не взбудораженного, в отличие от самого Уилла, рядом с набухшей поблескивающей головкой – зрелище сюрреалистичное в своей абсурдности и незабываемое в своей реальности. Убедившись, что за ним наблюдают, Ганнибал бесстыдно высовывает язык, демонстративно медленно проведя по напряженному органу, не отрывая взгляда от жертвы. Еще раз и еще, то короткие хлесткие движения по чувствительным точкам, то вальяжные неспешные скольжения по всей длине, которые до сумасшедшего хороши, но недостаточны для достижения пика. Уилл сжимается, как скрученная пружина, он вряд ли бы смог удерживать вертикальное положение, если бы не уверенная ладонь на его пояснице, твердым надавливанием удерживающая его от падения на спину. Происходящее измеряется скачущей дробью его сердца и рваным дыханием, неумелым стоном в ответ то на хаотично-нежные, то стремительные и агрессивные поглаживания. Уилл вот-вот сорвется в пропасть, и когда Ганнибал втягивает щеки, стремительным, но плавным рывком погружая его глубоко в тесный рот, пути назад нет. Симфония из звуков, которую вызывает в нем Ганнибал, манипулируя его телом изощренно и искусно, наверняка устыдит его уже через минуту, но в это божественно-долгое мгновение Уилл превращается в пульсирующую точку света, отдаваясь другому человеку и переставая существовать. Он вымотан и пуст, словно переживший бурю странник, но в то же время лучезарно, по-глупому счастлив. Приведение одежды в порядок занимает всего несколько привычных движений, хотя дыхание все так же предательски неровное, и Уилл не спешит покидать свое место (боже, он хотя бы не помял бумаги Ганнибала?). - А… ты? – все, что он может выдавить из себя сейчас, голос ломается и не слушается, и он протягивает руку к Ганнибалу, надеясь, что этот жест скажет больше. - Позже, - ответ не предусматривает возражения, но его пальцы ловят и легонько пробуют на вкус, заставляя уставшее тело встрепенуться. Уилл знает, что обещание и небольшой залог, а Ганнибал всегда верен своему слову. – Мне нужно работать. Надеюсь, твой жар прошел? Уилл издает непонятный звук, который может равной мерой быть хриплым смехом и патетическим всхлипом стыда. Конечно, ему лучше, хотя ноги подкашиваются и разлившаяся нега препятствует здравому мышлению. Ганнибал, посерьезнев, пропускает его, давая место соскочить со стола на пол, а не на его колени, и Уилл немного этим уязвлен. В любом случае, впереди весь день, чтобы подготовиться к условленному «позже».