Глава 13
31 марта 2014 г., 12:15
Кагуя-химэ
Середина зимы, почти конец года — что может быть прекраснее этого чудесного времени? Разве что красавица-весна имеет право равняться со своей холодной подругой. Весна — это обновление, начало жизни, начало нового года; зима же — конец прошедшего. Зимой принято уходить в затворничество, соблюдать всякие посты, молиться. Недаром во дворец прибывают служащие разных храмов: настоятели и жрецы заполняют буквально каждую комнату — нигде от них не спрятаться. И это притом, что до главных молитв ещё почти месяц. Но они всегда приезжают пораньше — так гораздо удобнее для нас, простых смертных. У кого родственник заболел, кому предстоит скоро разродиться, кто собирается в паломничество или просто в путешествие — все обратятся к предсказателям и жрецам. Тем более, что совсем немного времени осталось до праздника — сейчас все думают о подарках и развлечениях, и, как ни странно, служители богов и здесь могут дать ценный совет. Хорошо размышлять обо всём, когда сидишь в комнате, никуда не выходишь, никого не принимаешь — люблю дни удаления. С одной стороны, они дают возможность очиститься от всевозможной скверны, с другой — отстраниться от шумного и суетливого мира. Можно уделить достаточно времени и себе и богам. Я сидела в комнате, лениво перечитывая одну из сутр, как вдруг услышала престранный разговор. — Госпожа Кагуя-химэ пребывает в затворничестве, я не смогу передать ваше письмо раньше, чем кончится удаление. — А когда Великая вернётся в мир? — Госпожа ничего мне не говорила. Но она служит богам уже почти пол-луны, поэтому можно надеяться, что скоро мы будем иметь счастье видеть её. — Мне так и передать моему господину? — Да, пожалуйста, И я очень прошу вас не докучать ей и не прерывать благого дела… Они ещё что-то говорили, но я не слушала. Письмо. Мне. Наверное, это от Лорда Нефрита. Мы довольно часто переписывались в последнее время. Его письма были для меня отрадой — у него чудесный слог. Я читала послания вслух, представляя, что он зачитывает их лично. Порой мне хотелось всё бросить, сорваться с места и побежать к нему, преодолеть за день сотни ри, чтобы вновь увидеть и услышать его чудный голос. Я никогда не встречала демонов, подобных ему. Но чтобы получить письмо, надо закончить удаление. Придется потерпеть до завтра — говорят, будет счастливое число для возвращения в мир. Я попыталась вновь заняться молитвами, но не могла успокоиться. Правильно говорят мудрые: женщина не просидит девять лет в молчании*, во всяком случае, женщина с таким складом характера, как у меня. Я едва дождалась следующего дня, вернее даже раннего утра. Как только стало возможным выйти, подозвала Дзёри и взяла письмо. Странно, оно пахло ромашкой, и печать была не Лорда Нефрита… Сердце сразу упало куда-то очень далеко. Меня разобрала обида — раз это не Лорд, то можно и не открывать. Я вручила письмо обратно Дзёри и направилась в сад. — Госпожа Кагуя-химэ, простите, но посыльный очень настаивал, чтобы вы прочли письмо. Право, будет нехорошо, если вы откажете и ответ напишу я. — А кто был посыльный? — Какой-то мальчик, я его никогда раньше не видела. — Ладно, хорошо, — я вновь взяла письмо и вскрыла — иначе действительно невежливо. Как же удивилась, когда прочла чарующее стихотворение. О, если к другому склонишься ты сердцем, то знай: в тоске безутешной я, должно быть, погибну скоро, словно дым на ветру, растаю…* И дальше шли нежные изъяснения в любви и вечной привязанности. Чем более я читала, тем понятнее мне становилось, кто это. Но я не думала, даже представить себе не могла, что он вернётся и будет писать мне. Югатаюмэ… Племянник одного из тюнагонов*. Он был моим первым опытом, первым учителем в науке любить. Я находилась подле него ещё до того, как объявили о свадьбе с Лордом Зойсайтом. Я была совсем юной, неопытной, и он, как мог, поддерживал меня, утешал. Так получилось, что в то время, когда объявили о скорой свадьбе, он должен был уехать в провинции. Я до сих пор помню последнюю ночь — это было целомудренное свидание: мы просто разговаривали, говорили друг другу всё то, чего не сможем никогда более сказать. И вот, прошёл почти год — и он вернулся, мой бог любви, мой Вечерний Сон. А мне даже не сообщили, что он вновь в столице. Хотя это понятно — наш любовный союз был тайным, о нём знала только Дзёри, которая охраняла наш покой и помогала Югатаюмэ проникнуть в мои покои. Я должна ответить. Пускай нарушая верность мужу, но я отвечу. В конце концов, письмо ни к чему не обяжет, а мы были добрыми друзьями. Уж звон колокольный Вещает, что близок рассвет. Лишь горечь осталась От печальных снов этой ночи, Проведённой в слезах и песнях…* Поскольку ответ неопределённый, то он сможет понять как ему угодно.***
С того дня минуло немного времени, но я так и не получила ответа. Меня это обстоятельство очень беспокоило, но спрашивать о Югатаюмэ боялась — вдруг голос дрогнет и выдаст меня? Была ночь Крысы* — соответственно, мы с супругом спали раздельно. Но ночь была так чудесна, что я не могла уснуть и всё сидела, любовалась лунным светом. Жаль, что ещё не выпал снег — зимний вечер особенно великолепен, когда полная луна озаряет снежные просторы. Скоро наступит последний месяц года, тогда и будет прекрасно, а пока… Я сидела, сочиняя стихи, преклоняясь перед луной и тем зайчиком, который сидит себе и толчёт напиток бессмертия. Дворец уже спал, только стража выкрикивала начало нового часа. Вдруг я услышала странный шорох. Обернулась — никого нет. Решила, что мне показалось, как вдруг прямо передо мной словно из-под земли возник какой-то мужчина. Я хотела закричать, но услышала такой знакомый голос. — Что же ты, Кагуя, неужели не признала меня? Я посмотрела в лицо незнакомцу и поняла… — Югатаюмэ, рада вас видеть, но уже поздно, уходите отсюда, не нарушайте мой покой. — Как неприветливо и снова на «вы», дорогая, любимая моя, неужели ты не помнишь чудесных дней и ночей? Я просто таяла в его голосе, тем более что воспоминания встали такой ясной картиной. — Прекрасно помню, но сейчас я замужем. — Но разве это мешает? Ладно, пустите меня, госпожа Кагуя-химэ, хотя бы погреться. Я проделал долгий путь, чтобы попасть к вам, и не ожидал такого холодного приёма, он даже холоднее, чем уличный мороз. Что мне было делать? Я впустила его и как-то даже не заметила, как мы развязали шнуры исподнего платья. Он шептал мне слова любви, клялся всеми богами, что больше не бросит меня, и я не могла не отдаться ему вновь. Но время, к сожалению, никогда не на стороне влюблённых. Прошло несколько минут, а уже объявили о начале утреннего часа. — Надо уходить, Кагуя, проводи же меня. Я на скорую руку оделась и вывела его тайными ходами. Когда Югатаюмэ скрылся, вернулась в постель, легла. Странно, я помню сладость этой ночи, помню всё и помнила раньше; но почему память отказывается чётко воспроизводить ночи, проведённые с законным супругом? Все будто в тумане, будто это был сон, а Югатаюмэ… Нет, правильно говорят, муж без любовника — ничто. Зойсайт требует, чтобы его называли Лордом Зойсайтом и никак иначе; он никогда не проявляет ко мне интереса, называет только «Возлюбленная» или «Дорогая супруга». А Югатаюмэ говорит нежности, называет ласково, проявляет живой интерес ко мне. Он прелесть, воплощение всего лучшего, что я делала в прошлой жизни; а муж — это обязанность, это всё то, что было нарушено мною в прошлом воплощении. Конечно, придворным дамам лучше — я всегда с завистью слушала рассказы подруг об их любовных похождениях, а теперь у меня тоже есть тайный союз, во всяком случае, пока я не желаю, чтобы кто-нибудь о нём знал. Всё-таки изменять мужу не зазорно. Пускай наша свадьба была предопределена в прошлой жизни, но в истинной любви нет ничего плохого, во всяком случае, так считается у нас. Дзёри тихо постучалась и просунула утреннее послание с подарком. Я развернула свёрток — восемь тонких прозрачных нижних одеяний, постепенно переходящих от жёлтого к белому цвету — чудесная ткань. А стихотворение гласило: Если клятвы любви Будут в сердце твоём неизменны, — Эти платья надев, Успокойся и в час полночный Без меня почивай на ложе…* Как же прекрасно оно было сложено. Я тут же ответила и незаметно для себя заснула, думая, что муж без любимого существовать не может.Зойсайт
Прошло уже довольно много времени с тех пор, как Нефрит покинул меня. Сначала я вздрагивал от каждого шороха, страшась, что Кунсайт всё узнает и придёт ко мне разбираться. Вернее, нет, я был бы не против, если бы пришёл Кунсайт — я его не видел уже больше полугода и был бы рад встретиться вне зависимости от повода. Но учитель ведь сам не придёт, а пошлёт какую-нибудь доверенную юму, а этого мне совсем не хотелось. Однако, похоже, моя авантюра удалась — никто не приходил, Кунсайт писал исключительно мирные письма, правда, Нефрит вообще не проявлялся всё это время. Из писем Джадента ничего нельзя узнать о судьбе давнего недруга, а спрашивать прямо всё же опасно. Так что жизнь налаживается. Правда, она становится от этого ещё скучнее. От постоянного ничегонеделания хочется полезть на стенку. Я чувствую, что теряю форму. Когда Кунсайт ежедневно заставлял меня заниматься — всё было легко и хорошо, но самому себя заставить (тем более что смотрят здесь на это чуть ли не как на святотатство) очень трудно. От скуки я занялся двумя бесполезными вещами: начал читать романы Джейн Остен (благо у супруги они есть аж в нескольких экземплярах) и изучать английский язык. Романы оказались своеобразной вещью. Во-первых, они написаны в странной манере, которую я никогда ранее не встречал. Во-вторых, автор явно ставила перед собой цель показать нравы своей страны… Я, конечно, предполагал, что люди — существа безнравственные, но чтобы до такой степени! Уже одно то, что молодые девушки выезжают на бал, чтобы, насколько я понял, танцевать перед всеми; что мужчины делают предложение своим возлюбленным лично — было для меня неприемлемо. Чтобы перечислить все безнравственные поступки, описанные в романе, понадобится не одна страница. С английским ещё сложнее. Естественно, я никогда не заговорю на нём — транскрипция в учебниках непонятна и бессмысленна. Хорошо хоть, что пособия нашлись в избытке — существует небольшая группа из десяти — пятнадцати юм, которая и переводит романы с английского. У них я и позаимствовал учебники. Но учить человеческий язык, пускай и чисто на письменно-читабельном уровне, оказалось очень сложно. Сказуемое ставится на второе место, вместо последнего; безумное количество времён, которые, на мой взгляд, вообще не нужны; вместо иероглифов используются буквы, из которых складываются слова; а главное, у них нет оттенков и уважительных форм: к кому бы ни обращались, слово «мать», например, звучит одинаково. В общем, совершенно невозможный, на мой взгляд, язык. Примерно это я и изложил Кагуе-химэ, когда она поинтересовалась моими успехами в изучении. — Мне тоже так показалось, Лорд Зойсайт. Я хотела освоить английский, но не смогла выучить даже буквы. — Простите, что вмешиваюсь, — сказала сидящая рядом Третья, — но можно потревожить вас? Я напрягся. В последнее время принцесса постоянно спрашивает меня о какой-нибудь загадке природы, объяснения которой я частенько и сам не знаю. — Да, прошу вас. — Вот считается, что чувств пять: обоняние, осязание, вкус, зрение и слух. А как ваша наука объясняет то, что мы можем слышать то, что происходит за стеной, но не можем этого видеть, осязать или вкусоощущать? Ведь, вроде, все они — органы чувств. — Принцесса, — я устало вздохнул, — объясняется это дифракцией, но вам данное слово ничего не скажет. Вы постоянно пытаетесь узнать у меня какой-нибудь сложный закон физики или биологии. Но я не могу ничего пояснять, если вы не знаете основ. У меня предложение: если вам действительно интересна наука, то я могу дать книги, написанные на моём языке, но вы, вроде, его знаете. Если нет — я переведу, думаю, моих знаний уже достаточно для этого. Прочитайте их, если чего-то не поймёте, то объясню, стану ненадолго вашим учителем. Когда поймёте хоть что-то, тогда попробую преподать вам сложные вещи. Согласны? Я перевёл дух, ну что ж, теперь она от меня отстанет — не станет же действительно читать книги. — Хорошо, — ответила Третья несколько резко, — если вы дадите мне книги, я их честно прочитаю и выучу, и тогда мы сможем нормально поговорить. Странно. Мне и в голову не приходило, что она согласится. Я считал, что все эти вопросы и заинтересованность только для того, чтобы позлить меня. Ну не верю, не верю, что ей — барышне, выращенной в шелках и бархате, — подобное интересно. Хотя, может, она сказала так, чтобы не чувствовать себя побеждённой? В любом случае ей уже завтра это надоест. — Какую науку вам дать? — А какие есть? — Геология, математика, география, биология, физика, химия, медицина, астрономия… — Благодарю, дайте биологию и медицину — эти названия мне хоть что-то говорят. — Как пожелаете, — я отвесил шутливый поклон. Все же забавная девушка***
Я дал ей свитки и забыл об этом, но через несколько дней Третья вновь посетила меня, причем одна: с ней не было ни кормилицы, ни служанки: вызывающее же у неё поведение А ведь она принцесса, наследница престола. Казалось бы, её манеры должны быть идеальными. Я сидел в комнате один — жена тренировалась в искусстве игры на цитре, а мои юмы куда-то запропастились. Ну да за время заточения мы успели уже существенно надоесть друг другу, так что часто сидели по своим комнатам или в разных частях сада, тем более что обитатели замка считают юм представителями низшей расы и кривятся каждый раз, как видят моих подруг. Можно было бы, конечно, отправить их обратно в Тёмное Королевство, но тогда замок точно превратится для меня в тюрьму. Жаль, что сейчас юм нет рядом со мной — не могу сказать, что хочу остаться с Третьей один на один. Принцесса вошла молча, держа в руке один из свитков, в котором я узнал учебник по медицине. — Да благословит Аматэрасу ваш путь, Лорд Зойсайт, — девушка расположилась за переносной перегородкой. — Да восславится Аматэрасу, — честно говоря, мне совсем не хотелось сейчас с ней разговаривать, но уклониться нельзя, мы же теперь близкие родственники. — Вы говорили, что если я чего-то не пойму, то поможете мне, — послышался низкий неприятный голос. — Да, конечно, — я вздохнул — ну чего там можно не понять?! — Помните тот разговор во время дождя, когда вы рассказывали о Тёмном Королевстве? — Да, прекрасно помню, — «да, такое забыть невозможно!» — Вы тогда говорили о несвёртываемости крови. — Говорил. — И вы сказали, что эта болезнь живёт на Y-хромосоме. — Да, но я не упоминал о хромосомах. — Не упоминали, но я уже изучила этот вопрос. Так вот, в книжке говорится, что эта болезнь живёт на X-хромосоме, поэтому женщины и являются её распространителями. — Подождите, — я попытался всё-таки вникнуть в то, о чем говорит принцесса, — ну да, на X. — Так кому мне верить — вам или книге? — Верьте книге. Странно, как я мог допустить подобную ошибку? Конечно, тогда мне было всё равно, что говорить, лишь бы девочки отстали. Я и представить себе не мог, что Третья слушает мой рассказ, а не веселится вместе с остальными. Всё же я её недооценил, а зря. Мне казалось, что она родилась не в том месте и не в то время. У неё были совершенно иные интересы, чем у подружек моей жены. Несчастная девочка! В её стране женщина — ничто, она ничего не может решать сама. Не то чтобы у нас было сильно по-другому, но мы используем женщин во многих отраслях. У них есть свои преимущества на войне, да и в мирной жизни. Естественно, никто не пошлёт барышню сражаться, но для более деликатных дел у нас уже давно применяются женщины. Если бы Третью можно было воспитать, сделать из неё что-то стоящее… Я слышал её суждения о политике, составленные только по слухам. В них есть детская наивность и глупость, но я чувствую рациональное зерно, которое могло бы прорасти. Нефрит как-то писал мне: «Мы будем любой ценой удерживать „мир во всём мире“, пока сами не захотим разрушить его». Вот Третья как-то высказала примерно такую же мысль, только о своей стране. Конечно, это было сказано более по глупости, чем по логике, но в любом случае. Я наконец понял, что её язвительность связана не с презрением ко мне, а со скукой — ей неинтересно с такими же, как она: лютни, цитры, сутры не представляют для неё ценности. Она хочет большего, но это большее невозможно получить при её социальном положении. Я могу потренировать её в науках, раскрыть красоты нашего мира, но делать это надо осторожно, чтобы никто не узнал, а то ещё обвинят в совращении. — Это моя ошибка, и ей нет оправдания, — я не видел лица девушки, но, полагаю, что его озарила торжествующая улыбка. Надо бы увести разговор куда-нибудь в сторону, пока она ещё к чему-нибудь не придралась. — Раз уж мы сейчас вдвоём, не могли бы вы пояснить мне, почему вас зовут Третьей? — это был первый вопрос, пришедший мне на ум. — Это персонаж повести… — начала она. — Понимаю, «Повесть о Гэндзи», я читал её. Я имею в виду, почему вы Третья, а не Вторая? У вас принято давать младшим дочерям порядковые номера вместо имен, но ведь, кроме моей жены, у вас нет старших сестёр. — Да, вы правы, — Третья тяжело вздохнула, — так повелела моя мать, средняя императрица. — Но почему? — Дело в том, что у меня была сестра-близнец, старше меня на несколько часов. Моя мама нарадоваться на неё не могла. Как мне рассказывали, она безумно её любила — приходила чуть ли не каждый день, играла, даже иногда сама заботилась. Матушка является демоном звёзд, поэтому упросила отца дать нам звёздные имена. Меня назвали Хосидза — Госпожа звезда, а её Хосийамай — Звезда сладости — понимаю, что при дословном переводе получится чуть по-другому, но у нас считали именно так. Мы прекрасно жили первые три года — дорогая маменька была счастлива, а потом случилась беда. Я не знаю, что произошло, — мне ничего не говорят и не говорили раньше, а я по малолетству не запомнила. Но произошёл какой-то несчастный случай, и сестра погибла, а меня чудом удалось спасти. После этого матери стало очень горько и одиноко. Представьте себе, Лорд Зойсайт, как ужасно мне жить сейчас и осознавать, что моя жизнь — причина расстройства моей дорогой родительницы. Я бы сделала всё, чтобы вновь оказаться в том времени и умереть вместо сестры. Очень неприятен такой грех — самим существованием отравлять жизнь любимого демона, пускай и не специально. Когда я стала хоть что-то осознавать, то молилась без конца, чтобы боги послали матери другого любимого ребёнка, но тщетно — она к каждому подходила, проводила один день и теряла интерес. Когда ей говорили, что ребёнок умер, думаю, она не проливала слёз — ведь лучше, если бы все умерли, но осталась в живых её любимая дочь. Когда настала пора менять мне имя, мама упросила отца, чтобы мне дали имя Третьей — в память о погибшей сестре. Я бы лучше вообще не получала взрослого имени: тогда она не вспомнила бы вновь о Хосийамай и не печалилась бы ещё больше. — Да, действительно ужасно жить, будучи практически проклятой своей родной матерью, — я не думал, что императорскую семью могут преследовать такие беды. Ведь у средней императрицы растут три дочери, а она не может забыть четвёртую. Женщины порой напоминают мне крокодилов. — Я мечтаю умереть, только бы доставить ей радость. Жаль, что боги не могут вернуть мёртвого в мир живых. — Прискорбно, — мне было странно слышать такие разумные речи от женщины. Бедная Третья, она точно родилась не в свой век. — Вы говорили о детях, которые появились после вас. А сколько у вас было братьев и сестёр? — Родных или и сводных тоже? — От двух законных супруг императора. — Сейчас посчитаю. Прошла минута, другая. Третья что-то шептала, загибала пальцы. Меня это начало смешить — она что, вообще не в курсе, сколько у неё братьев и сестёр? — По-моему, девятнадцать. — Вы уверены? — спросил я с легкой полуулыбкой — Не совсем, но, по-моему, всё же девятнадцать. У меня родных точно десять, а вот сводных, нет, всё же, наверное, девять. — То есть, вы хотите сказать, что из двадцати детей выжили четверо? — удивлённо спросил я. — Да. — Но что с ними случилось? Нападение? Мор? — Нет, ни в коей мере. Во-первых, никто никогда не нападёт на императорскую семью. А во-вторых, мы никогда не попадаем под влияние эпидемий — мы от них уходим. — В смысле — уходите? От болезни нельзя уйти. — Увидите, если вдруг что-то случится, — Третья явно не собиралась посвящать меня. Жаль, ведь, возможно, это очень важная информация. — Хорошо, — я решил подойти с другого края. — Принцесса, а у вас в замке составляют генеалогическое древо? — Разумеется, — кажется, она не поняла, к чему я клоню — вот и хорошо. — Тогда можно увидеть его, например, на четыре поколения назад? — Можно. Если вам угодно, служанки проводят вас. Служанка Третьей долго вела меня какими-то запутанными коридорами, пока мы не оказались у большой двери. Третья объяснилась с хранителем ценных бумаг, и он спокойно впустил меня, дав необходимый свиток. Просмотрев его очень внимательно, я обнаружил несколько интересных вещей, которые кое-что объяснили, но поставили одновременно несколько вопросов. У прадедушки Кагуи-химэ была только одна жена и три сына. Жена умерла относительно недавно, а сам он жив до сих пор, хотя ему уже за сотню. Конечно, демоны живут дольше, чем люди, но всё равно возраст почтенный. Старший сын стал императором и женился трижды. В древе записаны только мальчики, но и их хватало с лихвой — у него было одиннадцать сыновей, из них восемь погибли в младенчестве или юности. Это объясняет, почему отец Кагуи-химэ женился так поздно. Он был сыном первой императрицы, но в очереди на престол — только шестым. Следовательно, надежды занять трон почти никакой. Кагуя-химэ рассказывала, что её отец долгое время жил вблизи храма, собираясь принять постриг и посвятить свою жизнь истинному пути. Там его настигло известие о ранней кончине трёх сводных братьев. Но оставались ещё двое родных — у обоих жёны, и у одного даже ребёнок. Но в 62-м и 63-м годах оба скоропостижно скончались, и императором стал теперешний правитель — последний представитель мужского пола в этой линии. Из-за всех этих перипетий он женился только в двадцать семь лет. У него было семеро сыновей, но ни один не выжил. Таким образом наследницей стала старшая дочь — моя жена. Но встаёт другой вопрос — почему нельзя передать власть другой ветке, где есть мальчики? Ответ я быстро нашел. У дедушки Кагуи-химэ было двое братьев — один умер, не оставив наследника, зато у другого два сына, которые, в свою очередь, тоже завели детей. Получалось, что сместились поколения — у Кагуи-химэ было три малолетних внучатых племянника, и один из них младше её всего на шесть лет. И ведь я попросил дать древо только на четыре поколения назад… Какое же количество родственников там на самом деле? Становится понятно, почему военные правители не рискнули передать правление другой ветке рода, — что бы началось… Но опять же странно: из сорока одного представителя ветки, ведущей к Кагуе-химэ (с учётом всех жен и умерших в малолетстве детей) до сегодняшнего дня дожили только семеро; а в ветке троюродного дедушки из двадцати трёх членов жив до сих пор двадцать один. Ох, не нравится мне такое соотношение, что-то здесь явно нечисто. Я вышел из хранилища, ощущая какую-то странную тяжесть на сердце. Дурные предчувствия не оставляли меня более ни на минуту. *Женщина не просидит девять лет в молчании — святой отшельник Дарума сидел в молчании девять лет. Статуэткам Дарумы частенько дают женское лицо в насмешку, так как женщина никогда не сможет повторить его подвига *Из: Нидзё, «Непрошеная повесть», пер. И. Львовой *Тюнагон — придворное звание *Из: Нидзё, «Непрошеная повесть», пер. И. Львовой *Ночь Крысы — считалась дурным временем для зачатия ребёнка *Из: Нидзё, «Непрошеная повесть», пер. И. Львовой
