Начало
8 октября 2015 г., 20:12
Он свалился Бриньольфу на голову – в прямом смысле этого слова, – когда Рифтен знобило от северного ветра. Позже, подкидывая в очаг полена, он сожалеет об этом, молча, напряжённо и не глядя в глаза. Пламя отстранённо потрескивает, а бурый мёд горчит на языке…
Но началось всё с того, что он свалился Бриньольфу на голову.
– Эй, детка, – ошалелый, выпаливает Бриньольф, коротко усмехнувшись, но осекается, опрокинутый на нижней мостовой. Спину обдаёт холодом промёрзлая древесина, только Брин всё равно различает неестественный мороз, закрадывающийся под ворот. Мороз от лезвия, приставленного к шее.
А взгляд его жалил. Единственная деталь в этом действе, что несла честностью за добрую версту, но не удивила Бриньольфа ни капли – не первый такой и не последний, точно не в норовистом, промозглом Скайриме. Бриньольф не сразу просёк, насколько это напускное (и напускное ли), но то, что в этот раз лучше заткнуться, он понял. Вступать в перепалки, лёжа на лопатках, за ним не водилось.
(Теперь же, в некоторых случаях, он спорит – смеясь).
«Правильно сделал», – решил он, ведя за собой недомерка в линялой маске на всё лицо. Рука у него тверда, хватка крепка и выдержана (Брин, потирающий горло, не находит ни царапины). Парень – урод, как спустя час после незадавшегося знакомства всё ещё думает Бриньольф, но не признать в нём профессионала кто-то вроде него просто не может. Что мешает этому профессионалу вырезать за ночь всю «Буйную флягу»? – но золотые времена Гильдии растаяли в годах, и вряд ли нынче у кого-то могла бы возникнуть необходимость марать свои клинки о них. Бриньольфа настолько задевает эта мысль (добивает – поверх всех этих неудач за эти хреновы последние месяцы), что он надирается, как свинья, в тот же вечер, наплевав на всех.
На следующее утро он решает ни о чём не жалеть. Получается плохо. Меллори, с этим его взглядом, пронизывающим разрядами электричества, вручает ему записку, аккуратную такую, только с маслянистым полукругом, потому что это же «Буйная фляга» – наверняка кто-то умудрился водрузить поверх тарелку, жиром перемазанную. Бриньольф бумажку (крохотную, с ровными краями) принимает, отворачиваясь от Делвина, от свечей, режущих трясущимися белыми пятнами. Треск в голове и лязг железа никуда не деваются, но Брин читает, кое-как.
Читает краткое «спасибо».
Он-то пытается сообразить, что натворил такого, за что стоило бы оставлять благодарности, и серьёзно ли это, и откуда взялось. Головная боль из мерзкой перестает в нетерпимую. Он сминает листок, суя в карман брюк, и тащится куда-нибудь, где ему отпустят в долг настойку.
Дальше родимая пресловутая Гильдия закручивает так, что Бриньольф, по правде, не поспевает (хотя обычно он всё так чётко прослеживает – стареет?).
Начинается с: «Я Элегал. Рад встрече», – сухого. Потом наскакивает, цепляется и складывается из «свежая кровь», «называйте как хотите», «кража со взломом», «привет-пока-привет». Бриньольф, затянутый так, что не продохнуть, действительно не продыхает весь месяц. Дела то прыгают в гору, как ужаленные, то скачут вверх-вниз, срываются с короткого поводка. Мерсер мрачнеет, Делвин оброняет странные усмешки, и везде, просто повсюду крутится этот малый – босмер, которого почти каждый в Цистерне зовёт просто «Эл»; с несменной бурой маской, то натягиваемой на лицо, то сдёргиваемой болтаться на шею, с тем же знакомым затравленным взглядом (или Бриньольф хочет видеть его таким). Векел похлопывает парня по плечу, утягивая пряное вино из самого Солитьюда под стойку, и зовёт его «протеже Бриньольфа». Но Бриньольф слышит за спиной разговоры, и согласные возгласы Векс, и уханье Могильщика, понятное немногим. Он, качнув головой, выползает из норы.
– Я не нравлюсь тебе?
Его голос сух по-прежнему, но теперь Бриньольф разбирает его на настроения; он в смятении и, возможно, немного виноват. С чего бы? – думает Брин, – это было бы глупо.
– Это ты привёл меня сюда, – настаивает босмер.
– Нет, – возражает Бриньольф и глотает приевшийся черновересковый мёд, – ты сам пришёл.
Он мнётся.
– Ты не доволен?
Настаивает, скрывая неловкость. Или просто не понимает, когда норд, забравшийся в хибару на долбанном отшибе, хочет поплевать в потолок один.
– Доволен, не доволен, нравится, не нравится, – бурчит Бриньольф, удивляя сам себя; (усталость, хмель – чтобы ни бурлило под грудью, оно просится быть сказанным, и Брин потакает) он поднимает взгляд на лицо босмера, серовато-медовое, с хищными прорезями глаз: – Какая тебе разница? Выполняешь дело – получаешь награду, парень. Всё просто. А «нравится, не нравится»…
Бриньольф фыркает, прикладываясь к бутылке. По гортани прокатывается горечь, и полумрак сруба, пыльный и задушенный, наваливается плотнее.
– Что-то в моём имени, – заговаривает босмер, будто подкрадывается, – от чего ты осекаешься.
Бриньольф сжимает ладонь, прежде чем подносит к лицу. Губы пропитаны вереском, взращенным в тепличных оковах, как он затаил при себе свои мысли. Он поднимает голову: Элегал стоит у двери, не шелохнувшись, вытянутый во весь свой куцый рост, в броне Гильдии, подвисающей в плечах. Дурацкая маска зажата в руке безликой тряпкой.
– Кажется, Делвин хотел тебя видеть, – роняет Бриньольф и отворачивается к стене, укладываясь на просевшую скамью. – Тебе стоит заглянуть к нему.
Элегал молчит. Минуту Бриньольф вслушивается в тишину, сглатывая терпкую слюну, а после – мягкий шаг и скрип двери обрывают тяжесть.
Пора завязывать с выпивкой.
Босмер, естественно, заметил, – Брин в тайне ждал этого, – что его имя не нравится Бриньольфу: в те редкие моменты, когда Брину доводилось его называть, он глотал первозвучное «Эле», рявкая конечное «Гал» так, что чудился собачий лай. От этого становилось неуютно, даже самому Бриньольфу, когда он заставлял себя это делать – здесь скрылось что-то колюще-режущее, слишком глубоко, чтобы Эл мог понять природу происходящего, и слишком холодное и отчуждающее их, превращающее их образы во врагов, чтобы желать в этом копаться.
Когда Мерсер сказал о предательстве («этот твой протеже заодно с убийцей»), Бриньольф прикинул – что-то не сходится. Он даже твердил себе: «Эй, Брин, это же Фрей! Да что может не сойтись?». А потом вся эта история – Карлия, дневник Галла, Соловьи. Брин думает, что давно не слышал столько сказок, но каждое слово оказывается чистой правдой. Предательство, да, – но только вот старого друга.
После убийства Мерсера Фрея, Бриньольф начинает смотреть на многие вещи по-другому. С другой стороны, когда-то он поверил в клевету о Карлии, а теперь вот как всё обернулось. Мерсер – лжец, мёртвый лжец, и это не забывается легко; Брин видел замах, соловьиный клинок прежнего главы в руках Гала – он всё не может отделаться от этого навязчивого желания звать парня «Галлом», поэтому предпочитает по возможности не звать его вообще.
Через неделю – после всей этой истории, после убийства Мерсера Фрея, – Элегал, не вылезающий из Крысиной Норы, кажется, ни разу по возвращении, блуждает по «Буйной Фляге», как неприкаянный. От Нируина к Випиру, даже к Тонилле, которую по возможности и вовсе стороной обходит – просто бродит от человека к человеку, бросая на Брина косые взгляды (он-то замечает; тем более, когда вслух замечает и Делвин).
– Мальчишка, кажется, неплохо развлекается. Да и ты Брин, – Меллори манерно салютует ему кружкой, – всё ещё способен привлечь внимание. Н-да?
– Заткнись, Делвин, – беззлобно советует Брин и отпивает вина (того самого, с праздника Солитьюда).
Между тем, Элегал делает странную петлю мимо прилавка Векела и застывает у столика, прямо перед Бриньольфом.
– Я не против, – выдавливает Эл; запинается, покачивая в руке кружку, тогда как Бриньольф, приканчивающий свою, вскидывает брови. – Не против, если ты зовёшь меня деткой. Если хочешь.
Элегал вскидывает утопленный в медовухе взгляд на Брина, сбитого с толку, взгляд прямой и твёрдый, ждёт чего-то.
Бриньольф смеётся. Негромко, сипловато и честно.
– Как знаешь, – Брин усмехается, щуря глаза, – детка.
В тот вечер было много вина и мёда, особенно, конечно, мёда. Давно Гильдия не видела таких празднеств.
И в этом определённо есть что-то, что приходится Бриньольфу по вкусу.
