Имя твоё

      Бриньольф шлёт гонцов. По крупным городам Скайрима, тавернам – он вдруг, к собственному стыду, понимает, что без понятия, где искать Эла, что совершенно не осведомлён о жизни детки за пределами Крысиной Норы, «Буйной фляги», цистерн. Может, потому что Гильдия стала его жизнью, или потому что Брин оказался слишком халатен, чтобы просто спросить у Гала – что с тобой происходит, когда ты уходишь? И, даэдра подери, его имя давно уже принадлежит только ему одному, только бы он вернулся!       Только бы он вернулся.       Краткое «спасибо» Брин носит в нагрудном кармане.

***

      – Эй! – восклицает Векс, ободрившись; Бриньольф, корпящий над бумагами, слышит эхо её звонкого голоса на другой стороне цистерны. – Посмотрите-ка, какие люди!       Голос притихает, как всегда, когда Векс заговаривает о работе. Но, так или иначе, праздношатающиеся по убежищу стягиваются в сторону «Буйной Фляги». Бриньольф, растирая саднящие глаза, поддаётся всеобщему потоку, не задумываясь. Усталость наваливается, как никогда. Он выжат.       И всё-таки – он видит щуплую фигуру, стягивающую маску с лица, табачно-охрового в навязчивом свете свечей, и сердце ухает, выписывая кульбит. Нездоровое оживление затапливает тело, когда Бриньольф встречается взглядом с ним.       Он слабо разбирает, как оттесняет Векс в сторону, как остальные удивляются не меньше (новички, Рун, Тонилла – все, кроме переглянувшихся Векела и Делвина, как краем глаза успевает заметить Брин). Бриньольф стискивает запястье, окольцованное плотными наручами, но всё равно по-эльфийски узкое, и утягивает Элегала за собой, бросая гильдию недоумевать.       «Слухи пойдут», – буркает Эл, смято и притупив взгляд, кажется, не понимая происходящего, но не возражая (Брин вздыхает с облегчением), когда Бриньольф самым наглым образом вталкивает его в убежище Главы. Укромный закоулок Крысиной Норы, который перевернули вверх дном и вычистили из принципа, который должен принадлежать самому Элу, полноправно.       – Детка, – усмехается Бриньольф; он пробегает языком по губам, утирает, чуя, как подрагивает ладонь, как теряется Эл, глядя на него (аэдра, да он помутился рассудком!), – детка, плевать я хотел, что за россказни они напридумывают.       И он – действительно, – очень хорошо для себя понимает: плевать. Плевать, потому что не это сейчас важно.       Брин рассматривает его, наверное, впервые так пристально. Лицо резное, как на точильном камне высеченное, вздёрнутый нос, глаза тускло-зелёные. В хищных прорезях отсвечивает зелень Валенвуда, рассеченная древесными нитями. Бриньольф не в силах удержать усмешку – такую дурацкую, что ему было бы стыдно, если бы его не душил такой откровенный восторг.       – Бриньольф, – зовёт Эл, и Брин вздрагивает, – наплечники грязные.       Брин словно просыпается, когда обнаруживает себя стоящем на расстоянии вытянутых рук от Гала, а свои ладони – сжимающими его за плечи. Но Эл расценивает это по-своему, намереваясь отстраниться:       – Братья Бури схватили меня под Виндхельмом, так что…       «Что» Бриньольф уже не слышит. Он всё борется с собой, пока в нём бурлит дикое облегчение, и радость, и что-то ещё, чего ни одна бутыль вина, испитая досуха, в нём не поднимает.       – Значит, они лишние, – хрипит Брин, перехватив Эла за грудки и рванув на себя, – детка.       Глаза Элегала раскрываются в недоумении, вызывая на скулах бледный румянец.       Столько мягкости в этом обращении Бриньольф не слышал от себя никогда.

***

      Перед взглядом Брина – замутнённым, вязким, едва ли не хмельным, – происходящее предстаёт…       Остро. Реагирует Элегал на него – остро. Бриньольф заводится с пол-оборота, наблюдая безоговорочную покорность.       Он стягивает с него броню, эту даэдрову соловьиную броню, которой он впервые не рад (столько всего, касающееся Эла – впервые), потому что все эти ремни, заклёпки, утяжки отнимают целую вечность, честное слово.       Эл кротко посмеивается, изгибая брови, сбрасывает сапоги и брюки. Брин заваливает его собой на кровать, втиснутую в угол продрогшей комнатушки, и хмурится.       – Что? – выпытывает он, нависая над Элом.       Тот фыркает по-пёсьи и жмётся, жилистый, гибкий, горячий. Тянет руки, перевитые мышцами и венами, без тверди наручей, и притягивает за шею.       – Напористый, – сипит он на ухо, а жёсткие ладони оглаживают вдоль спины до ямок поясницы, – с чего бы.       Бриньольф передёргивает плечами – его бросает то в холод, то в жар, – прижимая Эла к шкурам.       – Детка, – рыкает он, хватая эльфа под бёдра, – много болтаешь.       Гал хмыкает. Он вгрызается Брину, застонавшему, в плечо, обхватывая коленями бока.

***

      – Корона Барензии?       Брин честно пытается вникнуть, но зевок подавить не получается. На столе покоится распитая бутылка мёда, который теперь приятно горчит под языком; где-то совсем рядом потрескивает зародившимся теплом пламя. Гал подбрасывает полено в очаг и возвращается к лежанке, юркий и озябший. Он кутается в медвежью шкуру, и Брин втискивает лодыжки между чужих коленей.       – Векс согласна говорить только о ней, – поёжившись, поясняет Гал, податливый, как всегда, когда дело касается Бриньольфа (тот про себя ухмыляется чуть больше, чем довольно). – «Если не Глава, то кто».       Брин хмыкает.       – Детка…       – Знаю, – обрывает Эл, – я согласен.       Бриньольф не верит своим ушам. Он привстаёт на локте – шкура сползает с плеча, холодный воздух гладит мурашками, но он не обращает внимания.       – Но, – Гал дёргает его за предплечье, красующееся смачными укусами (щенок – преданный, но с нравом резким), – только, если ты прикроешь мне спину.       Бриньольф смотрит Галу в глаза и видит его напряжение. Что он, по правде, может сказать в ответ?       Он кладёт ладонь на макушку, достающую ему до кончика носа, и треплет волосы, стянутые на затылке тесьмой.       – С тобой, детка, хоть на край света, – усмехается Брин.       И кто бы узнал, что падая на спину, он смеётся и ловит улыбку в ответ.