Одно начало

       Это с самого детства было что-то больное, но томно-сладкое, тянущее к себе магнитом, разливающееся патокой по крови чувство лишь об одной мысли о запретном. Два брата близнеца: идентичные снаружи, пожалуй, до последней веснушки, но разные душой до последней фибры, до последнего трепетания.        Джаред и Дженсен.        Джаред — жаркий, взбалмошный, непоседливый. В его руках оживали цветы, плясал огонь, сверкали искры. Лёгкий на подъём, яркий, с душой нараспашку, в которую не каждый сможет войти — обожжётся гостеприимством.        Дженсен — спокойный, нежный, выдержанный. Кончиками пальцев мог заставить лепестки цветов покрыться тонкой коркой инея, мог заморозить стакан с соком или изрисовать всё окна ажурными кружевами с красивыми вензелями. Закрытый для большинства, но как на блюдце у брата.        Оба высокие, широкоплечие, с каре-зелёными глазами, цвета осенней травы, с россыпью веснушек по всему телу и русыми волосами средней длины. Оба добрые и отзывчивые; обладающие такой силой эмпатии, что иногда, снимая с других боль, чувствовали её на себе ещё несколько дней.        Когда Джаред воспламенялся — Дженсен его охлаждал, закутывал его душу в ледяную вуаль и давал время успокоиться, после чего так же медленно, не спеша, мысленно распутывал серебристые нити, давая брату согреться.        С Дженсеном была та же история. Порой он испытывал слишком сильные эмоции, был способен уйти в себя, замкнуться и покрыть своё сердце слоем снега. И тогда Джаред пускал в ход свои силы — алым пером оплетал Дженсена, согревая. И Дженсен оттаивал, нежился в этих духовных и физический объятиях, был по-лебединому изящен и красив.        Джареда можно было бы сравнить со львом.        Их любовь проклёвывалась с самого детства и она была самым главным страхом их родителей. Имея такую глубокую эмоциональную страсть, такой канал между душами, сложно было бы даже представить себе ситуацию, в которой каждый из братьев не захотел бы овладеть телом другого.        Их контакт душ был намного сокровеннее, чем занятие любовью. Они видели друг друга насквозь, без возможности применения барьеров.        Но самое важное отличие, позволяющее братьям быть морально близкими, состояло в другом: Джаред, со всей его несдержанностью и задором, был альфой, Дженсен — омегой. Присущая его родовому признаку спокойствие и ласка притягивали к себе пыл альфы и умело управлялись с ним, как кусок глины в опытных руках гончара.        Они находились в балансе друг с другом, и, когда кто-то один опускался в эмоциональную яму, никто не мог вытащить его, кроме второго.

∞ † ∞

       Дженсен любил цветы. Любил розы и лютики, магнолии и ромашки, веточки жасмина и орхидеи… но больше всего Дженсен любил белоснежные пионы. Их пышные бутоны были по-королевски элегантны и в то же время просты, как и всё гениальное.        Джаред про любовь брата к цветам знал, поэтому старался угодить как можно чаще. Летом, когда их двор был полон цветов, расстилал возле широких пестрящих клумб плед и нежился под весенними лучами солнца вместе с братом, вдыхая ласковый, едва уловимый запах пыльцы. Зимой частенько делал хорошую выручку цветочным магазинам, стараясь, чтобы в их комнате, у кровати Дженсена, ваза из хрусталя всегда благоухала цветочным ароматом.        Иногда Дженсен тосковал без причины — чаще всего это случалось зимой — и подолгу лежал на кровати, то открывая, то закрывая глаза, смаргивая непонятно из-за чего выступающие слёзы, и маялся. Он не хотел спать, не хотел заниматься чем-либо, но и лежать без дела не привык, лелея каждую минуту жизни и не позволяя ей погрязнуть в лени.        «Жаль, что время нельзя заморозить так же, как стебли роз», — думал Дженсен в такие моменты, меланхолично рассматривая острые шипы тех самых роз или гладкие стебли пионов — зависело от того, какие Джаред приносил ему цветы.        В такие моменты альфа старался быть рядом. Целовал в лоб, лежал под боком, поглаживая узкую, изящную ладонь с тонким серебряным колечком на безымянном пальце. Они были невероятно похожи, но всё в Дженсене было хрупким, сотканным не то из фарфора, не то из снежинок, в то время, как Джаред полыхал силой и крепостью тела.        В такие моменты, когда Джаред ложился рядом с братом, поглаживая то по мягким волосам, то касаясь упругих губ кончиками пальцев, то целуя в щёку, Дженсен чувствовал себя лучше. Прижимался к Джареду ближе, грелся о его огонь, тонул в ласках и еле заметно улыбался. И тогда становилось легче.        Они и сами не заметили, как с годами это превратилось во что-то более серьёзное и взрослое. Опомнились только тогда, когда губы скользнули к другим, выпивая из братских уст нектар, когда тело плавилось под нежными касаниями, и каждое движение, каждый взгляд — как обжигающий лёд, как охлаждающий огонь.        Их занятия любовью не были похожи на простой секс — то было нечто намного большее. И после, лаская в руках негу уходящих оргазмов, оба продолжали свои поцелуи, распаляясь так, что, порой, губы Джареда стягивало лёгкой паутинкой льда, а губы Дженсена — горели огнём.        Никто и никогда бы не принял этих двоих, но Джаред был огнём, а Дженсен — льдом. Один был альфой, второй — омегой. И между ними была искрящаяся связь, кристальная любовь и чистая привязанность; коктейль чувств, основанный на искренности.        И единственное, в чём они нуждались, — это друг в друге.