Как у всех

Степан в глазах у Миши видит то, что редко замечает в других. Это не сострадание, не печаль. Это — человечность. Миша укладывает брата на кровать. Брата, разбивающего все, что Миша строил, в том числе и для него. Степан же видит, сколько возможностей Миша упускает, как молодые годы проходят мимо него. Тридцать — а ни семьи, ни дома. Только брат. И Лондонград, конечно, который Миша чуть было не терял из-за брата, камнем сейчас лежащем на кровати. Но Миша все делает без принуждения, и это дорогого стоит. Он ноги разогнул, а не бросил так же, как были. В этом жесте, с какой трепетностью все Миша проделывает, Степан видит что-то очень человечное. Человечное до самого предела. Потому что глаза у Миши горят болью не за себя, а за брата. Откуда же в этом еще мальчишке столько сил для такой самопоглощающей любви? Миша идет к выходу из палаты, попрощавшись с Павлом. И это снова Степана задевает. Потому что даже в безответном, бездвижном теле Мишка видит прежде всего человека. Живого. Любимого. Медсестрички какие-то с лекарствами приходили, так они щебетали на своем английском между собой, как будто Павла здесь нет и не существует. А он ведь человек, кому знать, что у него на душе? Разве то, что он молчит, говорит об отсутствии чего-то внутри? Павел спрашивает про Манчестер и маму, и у Миши глаза вспыхивают счастьем. И не наигранным, как это бывает обычно, без примеси лжи. И это опять же дорогого стоит. Степан усмехается. Потому что Куликов-старший первым делом спросил о своей матери.