Если любишь...

И сделал Бог свод; и отделил воду, которая под сводом, от воды, которая над сводом. И стало так. И назвал Бог свод небом. (Книга Бытия)

      Утром была моя очередь дежурить у Гоши. Вера Михайловна, посеревшая и измученная от страха за Гошу и необходимости все скрывать, спросила:       — Маргошенька! А может я подежурю?       — Нет, мама (да- да, я стала называть ее мамой). Ты лучше знаешь что? Ты сходила бы в церковь. Сделала бы там все, что нужно. Может свечи надо поставить, может службу какую заказать?       — Хорошо, доченька. Я сама об этом думала.       — А ты не думай, ты сходи. Ладно?       — Марго!       — Да, мама.       — Скажи, доча, ты не беременна?       — А ты откуда знаешь?       — Да вижу я. И походка другая. И грудь вон как налилась.       — Мама, — я подошла к Вере Михайловне, положила голову ей на плечо и заплакала, — мама! Ты и за ребенка тоже помолись.       — А что? Есть какая-то опасность?       — Нет, мама. Но все равно помолись.

***

      Врач встретил меня дежурной фразой:       — Состояние стабильно тяжелое. В сознание не приходил. Маргарита Александровна, мы хотим отключить ИВЛ*, а в период переход к самостоятельному дыханию больной нуждается не в меньшем, а, может быть, даже в большем внимании и уходе.       — Хорошо. Только можно я буду рядом с ним?       — Нет, Маргарита Александровна. В Вашем положении не стоит смотреть на эту процедуру. Со стороны это выглядит не аппетитно. Но мы Вас сразу по окончании пригласим.       — Ему будет больно?       — Да нет, он без сознания. А если почувствует боль, то это хорошо.       Только часа через три мне разрешили зайти в реанимационную палату. А входить- то было и страшно, и стыдно. Стыдно так, как будто бы я уже изменила мужу.       Первое, что бросилось в глаза — у Гоши нет трубки в горле. Значит дышит сам!!! Хотя какая-то маска появилась на лице. Ну, а дальше по схеме… помыть, помассировать руки и ноги. На глаза навернулись слезы. Эти любимые руки, которые так крепко меня обнимали, так нежно гладили мое тело, сейчас были безвольны и неподвижны. Я приложила Гошину руку к своему пока еще плоскому животу.       — Игорюша! Здесь живет наше продолжение, наше счастье. И если ты ему не поможешь, то я не знаю, кто еще сможет ему помочь. Ну, разве только я… но для этого придется предать тебя…       И я все ему рассказала…       — Что мне делать, Гошенька? Что делать? Ну, пожалуйста, возвращайся. Иначе нам всем капец.       Снова реву. Да что же это такое? Может это из- за беременности у меня глаза на мокром месте? Я посмотрела в окно и остолбенела… По небу плыл ангел. Настоящий ангел — два крыла за спиной, голова, склоненная на бок. И только потом я поняла, что это облако. Капец! Совсем крыша едет.       А может это был знак. Может это Гоша дает мне подсказку? Я достала телефон.       — Ань! Я, кажется, знаю, что нужно делать!       Вечером того же дня, в другом городе, другой человек тоже принял для себя решение. Он быстро собрал вещи, с помощью телефона решил все свои неотложные дела, оделся и вышел из дома. Путь его лежал на вокзал. К поезду Санкт-Петербург — Москва. Это был Андрей Николаевич Калугин. И ехал он к Маргарите Александровне Ребровой.       Под стук колес думалось легко. А подумать было о чем. И о предательстве, и о любви, и об обиде...