Такки

       — Спасибо, что предупредили меня за день до отъезда, что я, оказывается, возвращаюсь домой! Раньше ведь меня нельзя было предупредить, я же кусаюсь, — я громко хлопнула дверью прямо перед носом Марлен и подперла её деревянным стулом, чтобы не открыла. Не то чтобы она могла ударить по двери с такой силой, чтобы стул отошёл и дверь открылась сама, просто я не была до конца уверена, что смогу оставаться такой же холодно-спокойной как сейчас, если она включит своё театральное мастерство или родственную любовь и начнёт плакать. Несмотря на то что слезы — это далеко не выход из ситуации, она считала, что все-таки выход. А я всегда теряю весь свой боевой дух и признаю поражение, потому что не могу допустить, чтобы кто-то из моих близких плакал.        Меня всегда раздражала моя же эмоциональность, отходчивость, мягкость. Глядя на родственников — сдержанных, властных, непробиваемых до эмоций как своих, так и чужих, спокойных, жестких, я всегда чувствовала себя не такой. Неправильной. Этаким изъяном, ошибкой, недочетом, что ли. Поэтому старалась как можно чаще держаться в стороне от них, не общаться с людьми, которые знали их, проводить время в совершенно иных местах, чем, конечно же, разочаровывала свою семью.        — Мы не хотели делать все неожиданно, просто так получилось. Боже, я же не отправляю тебя на смертную казнь, в конце-то концов, — возмущённо топнула ногой Марлен и ударила ладонью по двери, заставив меня чуть вздрогнуть. Женщина тяжело вздохнула и дёрнула внутрь ручку, пытаясь открыть дверь: — Выслушай меня, просто выслушай, пожалуйста! Ты же понимаешь, что мы все желаем тебе только добра. Мне самой очень трудно далось это решение — отправить тебя домой. Я привязалась к тебе всем сердцем, я люблю тебя, как собственную дочь, но это не снимает с меня ответственности за соблюдение установленных законов. У тебя есть отец, который ждёт твоего возвращения, и я не имею права не отвезти тебя туда.        — Ага, конечно, — пробормотала себе под нос я, — а вот забрать меня из дома без письменного разрешения отца ты право имела.        — Он же твой отец, милая моя! — продолжилось из-за двери.        — А я-то раньше смотрела на него и думала: «Кто это странный мужчина?». Папа, оказывается, — съехидничала я, обняв себя руками.        — Как ты можешь...не скучать по нему? — возмущённо говорила тётя, продолжая надоедливо стучать в дверь,        — С чего ты взяла, что я по нему не скучаю? — вопросом на вопрос ответила я, недовольно вперившись взглядом в несчастную дверь, отделявшую меня от родственницы.        — Вы ведь ни разу не созвонились за это время! — привела весомый, по её мнению, аргумент женщина, я недовольно фыркнула, и она замолчала.        — А ты что, все мои звонки прослушиваешь? — устало спросила я, отвернувшись лицом к окну. Из-за серых туч небо казалось таким тяжёлым, словно вот-вот должно было упасть на землю и придавить нас всех своей тяжестью, не оставив ни мокрого места, ни луж крови — ничего. Ветер, видимо, был холодный, северный: снующие туда-сюда прохожие запахивают свои пальто и куртки, заматываются в тёплые шарфы и хомуты, греют руки дыханием, стоя на остановке в ожидании автобуса. Это привычная погода для этого города, но я не смогла к ней привыкнуть за эти годы. Каждый раз я надеялась, что выглянет яркое тёплое солнце, люди сбросят с себя траурные маски и улыбнуться, хоть чуточку, пусть даже незаметно, но все равно улыбнуться. Но все это время я ни разу не видела, чтобы люди искренне и весело облапать друг другу. Или это просто я ходила не по тем местам?        — Он тебя любит, — как маленькому ребёнку объясняла мне тётя простую истину, которую я знала и без неё. Она, наконец, оставила дверную ручку в покое, поняв, что я не открою её, как бы она ни старалась, и произнесла одну-единственную фразу, заставившую меня задуматься: — Если бы ты была на похоронах своей матери, дорогая, то знала бы, что твой отец при всех нас дал ей клятву любить, защищать, уважать тебя и дать тебе все необходимое, чтобы ты, его единственный ребёнок, была счастлива.        — Только давай без пышных проводов — я терпеть их не могу, — тихо попросила я и закрыла лицо руками.        Марлен незамедлительно ушла, хоть и медленными шагами, а я чувствовала себя полностью опустошённой, словно из меня вынули все воспоминания, чувства, эмоции и перемешали их. Я никогда не чувствовала себя такой ничтожной, как в эту минуту.        Утром следующего дня я уже была в родном городе. Погода не совсем отличалась от ставшего практическим родным городом Лондона, но здесь хоть немного выглядывало долгожданное солнышко, да и ветер был значительно теплее.        В лондонском аэропорту меня провожали целым табором, как говорится: многочисленные тёти-дяди, бабушки-дедушки, люди, которых я никогда в своей жизни не видела, несмотря на то что они упорно продолжали называть себя моими родственниками, орава племянников и племянниц и единственная кузина, которую я была готова расцеловать просто за то, что она приехала.        Пожалуй, одной из тех немногих, с кем из родственников у меня были тёплые взаимоотношения, была Бетти, поэтому, когда я увидела её на соседнем сидении автомобиля, мне стало значительно легче. Если бы меня попросили охарактеризовать её несколькими короткими предложениями, я бы сказала: «Ей восемнадцать. Её волосы крашены ядовито зелёным цветом. У неё пять татуировок и проколотый язык. И она просто самая лучшая в мире». Несмотря на нетипичный внешний вид, тем более для Лондона, кузина была хорошим собеседником и прекрасной сестрой, которой я была безгранично благодарна за эти несколько лет, прожитых в одном доме.        — Звони мне при первой попавшейся возможности, — обняла меня Бетти, провожая до заветной двери, — я должна знать обо всем, что с тобой происходит, словно ты не там, а здесь. Мне важно, чтобы у тебя все было не просто хорошо, а прекрасно.        — Куда я денусь с подводной-то лодки, — усмехнулась я и обняла кузину в ответ. — Приезжай к нам как-нибудь на выходные, ладно? Хоть посмотришь на достопримечательности моего родного города, а то сидишь в своём Туманном Альбионе, смотришь в окно, не видишь ничего нового. Так же совершенно неинтересно!        — У тебя там свой Туманный Альбион, — улыбнулась она, — причём американский. Согласись, что американской кошке нужен американский дом?        — Ей и в лондонском было неплохо, — тихо отозвалась я, но все же кивнула ей в ответ.        В зале ожидания меня встретил отец. За те годы, что мы не виделись, он практически не изменился — разве что побрился и подстригся, а так... Первое, что бросилось мне в глаза, когда я нашла его в толпе разномастных людей, — одиночество. Он был одет в чёрные свободные штаны и серую рубашку, на сгибе локтя весила чёрная кожаная куртка, но он не выглядел крутым, деловым, властным, наоборот: мне стало его безумно жаль, что я бросилась к нему со всех ног, крепко обняла и заплакала, как ребёнок. Последний раз я плакала в день смерти мамы — десять лет назад, и тогда он тоже обнимал меня с таким трепетом, словно я могу испариться в любой момент и оставлю его одного на произвол судьбы. А потом появилась заплаканная Марлен с чемоданами в руках, которая забрала меня из родного дома, и я действительно бросила его, сама того не осознавая. Все эти годы мы поддерживали связь: созванивались по телефону, переписывались, но ни разу не приезжали друг другу в гости. Я не понимала, как сильно скучала по нему, пока была в Лондоне, а сейчас весь этот груз камнем свалился на меня, но я была этому только рада.        Всю дорогу от аэропорта до дома мы разговаривали, не умолкая, перебивая друг друга и смеясь. Я рассказывала о своей учебе и увлечением писать, с гордостью показала красный диплом выпуска из художественной школы, пообещала показать ему несколько своих работ, которые привезла. От него узнала, что он устроился на работу и теперь работает по специальности — адвокат в частной фирме в другом городе, и часто проводит там своё время, потому что работы — море, а к нему хотят попасть за помощью многие. Заново он не женился, сказал, что не встретил ту, которая смогла бы заменить ему жену, а мне — маму. Наверное, я должна была обрадоваться этой новости, но нет, радостно мне не стало. Я хотела видеть его счастливым, с горящими глазами, с любимой женщиной и ребёнком, являющимся мне братом или сестрой. Но он сам не хотел снова жениться, не найдя себе ту, с которой хотел бы провести всю оставшуюся жизнь. И я не могла его за это винить, просто не имела права.        Дом наш совершенно не изменился снаружи. Одноэтажный дом с высокой крышей, сделанной под второй этаж, с небольшой террасой, окна которой закрывал вьющийся виноград, выложенный из белого кирпича, с большими деревянными окнами белого цвета, уложенной серым булыжником дорожкой, небольшим аккуратным садиком, засаженным ровной газонной травой и клумбами, небольшим отдельно стоящим гаражом с навесом для уличной парковки и невысокий светлый забор из того же дерева — все это по-прежнему выглядело очень красиво и возвращало меня на несколько лет назад, восстанавливая обрывочные воспоминания из детства, такого далёкого и счастливого.        Пока папа парковал автомобиль и доставал из багажника мои чемоданы, я проскользнула в дом. Внутри же изменилось все. Стена, разделяющая гостиную и кухню, исчезла, и на её месте появилась барная стойка со множеством мягких стульев. Все комнаты были отделаны по-современному, ремонт был сделан относительно недавно — значит, папа действительно готовился к моему возвращению домой. Я прошлась по всем комнатам, заглянула в каждую дверь и убедилась в том, что изменениям был подвержен абсолютно весь дом, но такие изменения мне безумно нравились. Дойдя до двери в свою комнату, я неуверенно застыла.        С детства мне нравился вид с крыши нашего дома на город, поэтому моя комната и находилась под самой крышей на втором этаже. Единственная комната, просторная, светлая, с потрясающим звуком и видом из окна, с наклонным потолком, но все это как нравилось мне раньше, так нравилось и сейчас.        — Не любопытно? — поинтересовался у меня папа, поднявшись по лестнице и встав рядом со мной. — Столько лет прошло... Я думал, что тебе будет интересно посмотреть на свою комнату.        — Мне интересно, — кивнула я и опустила глаза, рассматривая старенькие, но любимые чёрные кроссовки. — Просто страшно...        — Рядом со мной тебе нечего бояться, Чарли, — мягко улыбнулся он и ласково потрепал меня по отросшим волосам. Мужчина приобнял меня за плечи и положил ладонь на дверную ручку: — Давай на счёт три?        Раз. Я смотрела на эту дверь и чувствовала, как внутри меня все холодеет, а душа опускается в пятки. Больные воспоминания вихрем завертелись в моей голове, сдавливая грудь тисками, не давая не вдохнуть не выдохнуть. После смерти мамы я начала бояться эту комнату.        Два. Папе сложнее, чем мне, и я это понимаю. Меня не было даже на её похоронах — я проходила лечение в неврологическом отделении после первого в моей жизни нервного срыва, но это жалкое оправдание для того, чтобы объяснить причину моей трусости. А он там был. Он копал могилу и закапывал её, он сидел там часами и днями, оплакивая любимую женщину, и я не могу сравнивать себя с ним. Потому что очки явно пойдут не в мою сторону.        Три. Папа крепко сжимал мою руку, второй открывая дверь. Мне хотелось зажмуриться, убежать, спрятаться, но я не могла позволить себе такой роскоши. Это в Лондоне я могла быть слабой, плаксивой, трусливой, но не здесь. Я не могла позволить папе видеть меня в таком состоянии: разбитой, сломанной, растоптанной, с пустыми глазами и разрывающимся от боли сердцем. Но ему и не нужно было смотреть на меня, чтобы понимать, что со мной. Он всегда видел меня, всегда чувствовал мою боль, потому что он — мой папа, а я — его единственная дочь, за которую он волнуется больше всего на свете.        — Добро пожаловать домой, Чарли, — шепнул мне на ухо папа и осторожно толкнул дверь, словно боясь спугнуть меня резким движением. Я молча кивнула головой и улыбнулась уголками губ.        Да, я действительно дома.