В двух шагах от тебя

      Юная дежурная за бронированным окошком на входе в спецблок сказала, что допросы длятся уже двое суток. У неё были красные усталые глаза, и в моей голове невольно мелькнула мысль: каково это — двенадцать часов подряд, всю свою рабочую смену, стоять и один за одним регистрировать людей, большинство из которых отсюда уже не выйдут, разве что на публичную казнь. К счастью, на сегодня у меня другие планы, и даже День зарплаты с народом, кишащим на улицах, не в силах его испортить. Блок пахнул на меня вечным запахом гари и дезинфекции. По стерильным коридорам с металлическими дверями, петляя и стараясь держаться подальше от камер, я вышел к залу — приёмной, которую работники блока цинично окрестили сортировочной. Вошёл, не стучась, и замер на пороге. Не сразу осознал, что всё это происходит со мною не во сне.       — Какая честь… — невыразительно, только чтобы соблюсти формальность, выдавил из себя я, глядя на первого советника главы, развалившегося в кресле. Некоторое время мы с ним оглядывали друг друга, будто изучая, но, только сделав шаг вперёд, я тут же, без долгих прелюдий, перешёл к делу: — Кто объект? — спросил я у высокопоставленного лица. — И что вы хотите, чтобы я с ним сделал?       — Садись, — приказал Макк, и пришлось поневоле — то ли от его голоса, то ли — статуса, сесть в ближайшее кресло. Я всегда представлял себе первого советника иным, а потому даже как–то немного теперь смутился, то и дело опуская глаза, как ребёнок, боящийся наказания. Руки у Макка не были скрещены на груди, а корпус, направленный ближе к столу, нежели к спинке стула, красноречиво говорил о том, что, несмотря на все тяготы работы, он как–то по–особенному доволен делом, которое готов мне поручить.       — Ближе, — подозвал он, и я пересел, всё ещё сохраняя внешнее спокойствие, тогда как внутри отчего–то меня начинало знобить. Он кивнул мне на толстую папку–досье, которая лежала на подлокотнике кресла, и по–прежнему сухо продолжил:       — Это девушка. Никаких особенных улик на неё нет. Несколько запрещённых книг в комнате, пара листовок во внутреннем кармане пальто. Она нам, как на службе безопасности, не очень–то интересна, — глаза его вдруг сузились в мелкие щёлочки, а выражение лица особенно ожесточилось. «Стареющий параноик! — принялся корить себя я. — Уже и чувства по лицу с трудом понимаешь!» — Я хочу, чтобы ты узнал, откуда к ней попадают эти материалы.       — Но… — я уже собрался было возмутиться, отшвырнуть от себя папку и бросить из кабинета прочь. Прямо на глазах меня понижали до какого–то обычного агентишки, которому нужно следить за девицей, якобы замеченной в связи с мятежниками! Злейшему врагу такого не пожелаешь! Макк прервал меня лёгким жестом.       — Я лично прошу тебя об этом.       — Но это же…       — Я знаю, что это работа для специалиста более низкого уровня, но я буду тебе благодарен, — последнее слово он выделил. — Если ты установишь за ней наблюдение, пока я не велю тебе прекратить.       — Но… — последняя попытка.       — Тебе пора, у тебя работа, — отрезал Макк и ещё раз взглядом намекнул на папку. Я взял её, поднялся и вышел, не прощаясь. Руки непроизвольно сжимались в кулаки и тут же разжимались, но я контролировал себя, как мог.       — Я не останусь в долгу, — раздался негромкий голос Макка мне в спину. Как будто он дал мне окончательный пинок, прежде чем застрелить. Я сел в первую пойманную машину и, грубо бросив водителю: «143–й Мост», открыл папку, принимаясь её листать. Всем жителям Элитного района предоставлялся личный транспорт — особенно это касалось детей политиков, которых развозили на лимузинах, но я, в силу своей службы, сразу же отказался от этого. Такси были не в почёте, но в дождливую погоду это лучше, чем брести до дома пешком. В районе Низших всё проще — им в принципе никакого транспорта не предоставляется. Вот, почему в День зарплаты повсюду на дорогах толпы, и не перекрыто движение только в районе Мостов и Линий.       — Так, — принялся бормотать я, так что даже водитель на мгновение обернулся ко мне. Глаза по–диагонали пронеслись по первому листу. Я уже почти забыл, каково это — следить за кем–то, изучать досье, сближаться, узнавать объект… — Совсем ещё девочка, 17 лет… Да, возраст угадал, вот и дата рождения, — с различных фото на меня смотрела рыжеволосая молодая девушка. В разных графах была выверена её успеваемость: вот оценки из гимназии, вот участие в олимпиадах, предсдача выпускных экзаменов, награды за различные достижения… — Симпатичная, как поглядишь, и такая правильная. Интересно, как они её вычислили, и почему не взяли сразу?       И тут меня прошиб холодный пот. Взгляд коснулся графы «Имя», и мне тут же стало ясно, что в кабинете первого советника главы Империи я вовсе не попутал чувства мужчины. Что на лице его в действительности отразился плохо скрываемый страх. Чёрным по белому было чётко пропечатано: «Энн Макк». Я присвистнул:       — Добрый папочка.       И решил выйти на задание следующим же утром.

***

      Уже после первого дня я осознал, как всё–таки сильно отвык от подобного рода дел. Я мог поклясться даже на Библии — хотя никогда особенно не почитал её, что все меры безопасности были соблюдены, однако — то ли из–за дождя, то ли — неподготовленности, но я подошёл к объекту ближе, чем следовало. В подобного рода делах всё было просто лишь после, а на первых порах приходилось выдерживать дистанцию, давать объекту осознать, что ему ничто не угрожает; чтобы моё присутствие не только служило ему повседневным фоном, но и вызывало любопытство. К сожалению, теперь я поступил неверно — но ведь иначе мог просто сбиться со следа…       А когда это мокрое рыжеволосое недоразумение неожиданно решило повернуть назад… Чёрт… И как после объясняться папочке Макку, что я с непривычки не узнал ту, за которой следил, запоздало пригляделся, решил незаметно отойти в тень и столкнулся со своей «жертвой»?         — Какой позор… — пробормотал я себе под нос, опомнившись от неожиданности, и попытался сквозь плотную пелену дождя различить: куда же свернула Энн Макк? И после эта стычка в районе Низших… Дрожь пробирает, когда начинаю вспоминать. Пока что в погоне за ней я обходился лишь собственными глазами и ушами — очевидно, следует менять схему.       В первую очередь я попросил всех охранников, служивших в доме Макка, предоставить мне записи — старые и свежие, с камеры видеонаблюдения над воротами особняка Макков; изучил, в какое примерно время Энн уходит, в какое — возвращается из гимназии домой. Различий здесь не было кроме того, последнего вечера. Тогда я запросил данные её компьютера — не лицензионные, конечно, файлы — нет, а только лишь копии. Но среди всего попадались только какие–то глупости вроде старых детских фотографий, учебных материалов и каких–то стихов — не бунтарских, а потому сейчас совсем не интересных. Тут одно из двух: либо она снесла всё с компьютера, заметив слежку и запаниковав, либо не хранила ничего компрометирующего там изначально — всё–таки живёт в доме одного из первых лиц Империи… Назревал всего один вопрос — откуда тогда у Макка такие подозрения к своей дочке?       Несмотря на то, что Макк запретил какие–либо камеры внутри своего дома, я всё же пробрался через скопированные для меня файлы с компьютера девочки в её устройство и установил слежку за веб–камерой. Изображения на ней не было — видимо, она давно уже установила какую–то задвижку, закрывающую камеру. Это было интересно: сомнения в возможной слежке — первый признак нечистых дел. Энн явно было что скрывать, иначе на торчащую без дела веб–камеру в устройстве она бы и внимания не обратила. Несмотря на собственную работу и неготовые доклады, я всё же принялся за ночные посиделки перед ноутбуком, разрывая файлы на её ноутбуке и мониторинг чёрного пятна с веб–камеры. С неё мне было предоставлено только изображение — никакого звука. Иначе охранники электронной системы в доме Макка сразу бы распознали, что кто–то ещё присутствует во всеобщей сети. Близился вечер. Я сделал себе горячий кофе, когда вдруг, вновь подсев к ноутбуку, заметил движение чёрного пятна в сторону — кто–то открыл веб–камеру. На экране появился парень с торчащими в разные стороны небрежными дредами, по примерно 10 сантиметров высоту — каждый. Всего мгновение, когда я успел рассмотреть его лицо и татуированные руки — но этого хватило, чтобы ухмылка возникла на моём лице, и я стал выписывать новые сведения в раппорт. Джек. Если я правильно помню, это ведь он засветился в нескольких особенно дерзких операциях последних лет? Ни одной засечки за это он так и не получил, потому что умел вовремя улизывать с места, а вот бывшим в его команде ребятам пришлось несладко. К тому же, за поимку парня обещана неплохая награда. Но отчего–то я уверен, что Энн не из–за этого привела его к себе в дом.       Мои подозрения оправдались в мгновение ока. Парень стал лезть к Энн с поцелуями, а после на моих глазах состоялась волнующая любовная сцена. Молодых людей явно не волновала открывая веб–камера, несмотря на то, что столь длительное время они так успешно всё от неё скрывали. Я снова усмехнулся. И напечатал ещё новой информации в раппорт Макку.       Слежка продвигалась хорошо. Я не показывался на глаза Энн, хотя временами следовал за ней по улицам, провожая до дверей гимназии и там же — встречая. Но вела она себя совершенно обыкновенно — садилась в лимузин и послушно, как самая хорошая девочка, ехала домой, а следующим утром возвращалась в учебное заведение. И если бы не сексуальная связь с мятежником, в каковой я их застал, я бы непременно обратился к Макку с вопросом, какие аргументы у него есть для подозрений собственной дочери.       Прошло не так мало времени с нашей первой с Энн встречи, если то происшествие так можно было назвать. Сегодня было воскресенье, так что ожидать её где–либо на улице было бы просто глупо — я не ищейка Империи, чтобы просчитывать чужие шаги, а гимназия сегодня не работает. Так что я понятия не имею, куда может пойти Энн. Но на всякий случай расположился в уютном кафе, наиболее близком к их особняку. Судя по камере над козырьком, все его обитатели ещё спали, либо бодрствовали, но не хотели привлекать к себе внимания. Обслуживающая меня официантка, стройная брюнетка с короткими волосами, явно желала получить чаевые, потому что не удосуживалась отойти от меня ни на секунду, стремясь то ненароком дотронуться до локтя, то — положить руку на плечо. Моя внешность также давала ей повод строить мне глазки, и она уже не в первый раз подошла ко мне с электронным карманным блокнотиком, держа в руке стилус и уточняя, не хочу ли я ещё кофе. Я улыбнулся ей самой своей обаятельной улыбкой, и она, обрадовавшись такому вниманию, посмела бросить взгляд на ноутбук, где как раз на экране светилось изображение особняка Макков. Заприметив его, она от страха расширила глаза и быстро ретировалась. Бедная. А ведь ей ещё предстоит узнать, что совсем скоро её кафе станет моим постоянным местом службы…       На поясе пискнул прибор, который на курсах обозвали не иначе, как «Капкан». В общем–то, как раз из–за того, что он такой ценный, дожидаться разрешения на его использование нужно очень долго — в точности как раньше — получать ордер на расследование дела. Я оглядел включившийся счётчик и улыбнулся одним кончиком губ. Значит, теперь я могу отслеживать мобильник своего объекта — звонки, смс, любые снятия со счёта. В её досье уже лежала детализация за ближайшие три месяца. Среди них, между прочим, и несколько вообще не зарегистрированных в системе…       В наушниках шипела трескучая тишина. Я заказал ещё кружку крепкого кофе, бросив беглый взгляд на экран с изображением особняка Макков, и принялся ждать. Пока ничего не происходило, можно было вдоволь насладиться захватывающей книгой. Я обнаружил её на одном из складов сжигания книг, возвращаясь с очередной миссии. Неопытные подростки до сих пор используют такие места для того, чтобы сжигать бумагу, на которой молочными чернилами были написаны какие–то аляповатые послания, и после всё содержание таковых клочков непременно бы растворялось внятными буквами на какой–либо свалке, которая над этими мусоросжигающими заводами располагается. Трюк такой себе, но через него не раз уже общались Низшие, находящиеся в розыске, так что находили мы их после того без труда. Обложку книги я обернул матовой бумагой, чтобы избежать подозрений. Многие произведения прошлых столетий Империя запретила под официальным указом, на чтение иных — смотрела сквозь пальцы. Каждый житель ВАИ мгновенно вызывал недоумения и интерес, если принимался что–то читать или писать ручкой. Впрочем, их, как и книг, на полках теперь не так много, как раньше. Я не застал того времени — а жаль. Живи я тогда, я бы скупил столько книг, сколько поместилось бы в моей немаленькой квартире. Чтение — моя страсть, между прочим, очень не безопасная в нынешнее время. К счастью, пока я агент, вопросов ко мне не возникает. А вот когда я брошу работать — если меня не убьют раньше — то меня ликвидируют, скорее всего. Уж я–то знаю, как это бывает.       Роман назывался «Овод». Он был написан за долгое время до основания Великой Американской Империи, создания Системы и разделения людей на Низших и Элиту — в общем, невообразимо давно. В один момент правительство решило, что каждый заживёт счастливо, если будет трудиться и жить по своим собственным силам. Исправить неравенство между бедными и богатыми не суждено было и вовек, поэтому государство посчитало, что одним просто суждено зарабатывать меньше, другим — больше. Зарплата всех Низших стала одинаковой, труд — равномерным. Её начисляли раз в месяц в головном офисе Империи. Никто из приходящих сюда не знал, что под зданием находятся пыточные, сортировочные, отделы для допроса… Тем самым Империя показывала, как мала грань между мятежниками и обычными жителями: стоит не повиноваться Системе — и ты уже не сможешь так же привычно ходить на работу, как раньше.       Район Низших существовал для тех, кто был у Империи под сомнением. Их виды, взгляды, род деятельности и мятежные мысли, которые они могли носить в себе — всё это вызвало недоверие, а значит, страх. А когда государство чего–то боится, оно всеми силами забирает у жителей все силы, лишь бы убедиться в собственной сохранности.       В этом плане насчёт живущих в районе Элиты у Империи никогда не было сомнений. Все эти люди не только исправно выполняли свою работу, но и не нарушали законы Системы, не давали поводов для беспокойства, беспрекословно выполняя всё, что бы им ни дали. Вот и в «Оводе» говорится о том же самом. Между строк в произведении то и дело сквозит политика, особо злостная пропаганда идей мятежников. Людей, которые не нашли, чем занять себя в жизни, а потому отчего–то решили пересмотреть строй государства. Я усмехнулся, отчего–то решив, что моей маленькой подопечной книга бы понравилась. А после изумился мысли, что, в действительности, томик, который я держу в руках, — единственный во всей Империи.       Наушник в ухе продолжал негромко скворчать, когда хлопнула дверь. Я поднял голову и замер. А вот и мой объект собственной персоной! Я вдруг неосознанно вспомнил те пару дней слежки за её веб–камерой, от каковой Макк предостерёг меня отказаться, когда она то привела к себе в дом этого мятежника, то переодевалась после гимназии. Рыжие длинные волосы рассыпались по оголённым плечам, а она взглянула в камеру так, будто чувствовала, что за ней следят… Забавно, что судьба раз за разом сталкивает меня с этой девчонкой как раз тогда, когда я расслабляюсь и теряю бдительность. Осторожно, не привлекая внимания резкими движениями, я поднял книгу, обёрнутую чёрной плёнкой — так над бедным «Оводом» поработали в закрытом хранилище — на уровень лица, заслоняясь от вошедших. Ни Энн, ни парень, который появился следом за ней, меня не заметили. Немного отстранив от себя том, я чуть было не засмеялся вслух. Слово «мятежник» только что не было выведено на его лбу. По нелепой одежде, каковую не купишь ни в одном, пожалуй, из городских универмагов, по волосам, сваленным в дреды и, вероятно, давно уже напоённых вшами, и странной походке и манере озираться я признал в нём недавнего товарища Энн. Я взглянул на них, чтобы ещё раз убедиться, в каких именно эти оба отношениях. Беседуя, они склонялись друг к другу и улыбались, а после оборванец с дредами даже тронул кончики пальцев моей подопечной. Теперь в том, что они пара, не было никаких сомнений, и что–то засвербило у меня внутри от ощущения, как Энн будет целоваться с этим грязным мятежником.       Я стал прислушиваться к их разговору, потому что знал, что более всего общаться и в принципе рассказывать сокровенное люди настроены во время еды. Тогда они довольны, не злы — а значит, все во внимании. И действительно — едва усевшись за столик, мятежник принялся что–то горячо рассказывать маленькой Макк. Оживлённая жестикуляция в его речи свидетельствовала о том, что он выказывает явный интерес к тому, о чём говорит, и именно на этом предмете он фокусировал внимание и у Энн. Даже когда у него зазвонил телефон, он не удосужился ответить на звонок, грубо прервав рингтон. Увлечённый рассказами парень даже не замечал, что Энн не проявляет к нему взаимных признаков активного слушания. Она долго и неотрывно глядела на него — признак влюблённости, и едва ли, судя по отклонению тела немного назад, к спинке стула, истинно слушала его. Я продолжал своё скрытое наблюдение. Парень был слишком увлечён, чтобы заметить моё внимание, — я неожиданно узнал его лицо и даже присвистнул. Маленькую коробочку подслушивающего устройства я извлёк из переднего кармана и подключил к небольшому беспроводному наушнику–капельке в левом ухе. Кажется, сейчас у меня появятся достаточно веские улики для папочки Макка. Не знаю, правда, уж насколько они ему понравятся. В памяти вдруг снова всплыл первый и последний вечер, когда мы виделись, и я её спас, и неосознанно возникла мысль, изумившая и меня самого — я вдруг поймал себя на ней — что мне не больно–то хочется ловить Энн Макк с поличным. Однажды я спас её, а это, чёрт возьми, обязывает. Коря себя за непрофессионализм и кусая губы, я отстранил свой взгляд от влюблённых и увидел на экране монитора открытую папку с фотографиями Энн, на которых она казалась смешной, наивной и совсем юной. «И симпатичной», — подсказало мне сознание, когда я возвращал взгляд к оригиналу.       В кафе пахло корицей и свежей сдобной выпечкой, приглушённо играла тихая музыка, Джек продолжал что–то вещать Энн, наклоняясь к ней всё ближе — эти двое сейчас явно чувствовали себя спокойно и даже уютно, не глядя даже на то, как странно смотрелись они со стороны.         — Энн, — раздался в наушнике голос Джека. Он понизил интонацию, и если бы не «прослушка», я бы едва даже с такого расстояния различил бы хоть слово. — Ты знаешь, дело — наше дело — близко к развязке как никогда. Силы крепнут, готовятся серьёзные дела… А твоя семья, скажем так, ну, не способствует твоей работе. Поэтому, — его голос ещё понизился и был уже на пределе слышимости. — Я предлагаю тебе в следующем месяце перебираться ко мне. Ты же знаешь, когда идёт Война, нельзя работать сразу на два лагеря…       Она слушала молча, и по выражению её лица не было понятно, обрадована она, или же, напротив — возмущена. Некоторое время девушка молча наблюдала за искорками в глазах своего парня, а после резко прильнула спиной к стулу, скрещивая руки на груди, и я невольно улыбнулся. Иногда у советников Империи спрашивают: как они предугадывают действия жителей, когда те о них едва успели подумать? На этот вопрос мне дали ответ ещё на курсах, лет так 10 назад — обыкновенный язык жестов. Девчонка в это время перевела взгляд на пейзаж за окном, и я предвкушал теперь, в каком виде она даст дредлоку–мятежнику отрицательный ответ.         — Нет, Джек… — ответила она каким–то шокированным голосом. И с каждой секундой, пока парень молча изучал её взглядом, она всё сильнее прижимала скрещенные на груди руки к себе, будто внутренне пытаясь себя успокаивать. У Джека был настолько расстроенный вид, что мне на секунду даже стало жаль его расстраивать больше, однако, если я не буду действовать сейчас, я просто–напросто упущу обоих. Я, уже почти не таясь, бесшумно щёлкнул пару раз Энн с главой рискового отряда мятежников, а затем встал, аккуратно убрал ноутбук, достал небольшой пистолет и переложил его в самый удобный карман — обычные, почти механические приготовления, и направился к столику парочки. Они были так заняты друг другом, что заметили меня только тогда, когда я остановился перед их столиком и, ласково улыбнувшись, обратился к парню:         — Формальное бюро Империи, спецагент Рей Сандерс, — не люблю прикидываться чужими именами. — Извольте предъявить документы, удостоверяющие личность… — с той же улыбкой я взглянул на Энн, гадая, узнала ли она меня. Девчонка испуганно молчала. Только успев взглянуть на меня, парень стал нервно потирать ладони — они явно вспотели у него из–за страха. После он резко выдохнул и облокотился спиной к стулу, по которой у него явно в это мгновение побежали мурашки.

***

      Я прочитала в глазах Джека ровно тот же страх, что сковал теперь и меня. Догадаться, что это он, тот же, что следил за мной, было почти не трудно. Голос… И пускай я толком не знала его внешности, от знакомого силуэта ярко всплыл в памяти вечер и тёмный переулок, звуки стрельбы, насмешливый мужской хохот… Только через пару минут я поняла, что дрожу. Конечно, не интенсивной лихорадкой, так что можно связать это с холодом на улице. Но только не руки. Убираю их под стол, на всякий случай сжимая коленями, чтобы по дереву не разносилось нервное тарабаньканье, и поднимаю взгляд на подошедшего к нам. Как он нас нашёл? Как сумел выследить? Сколько бы мы с Джеком ни оглядывались, сегодня был единственно спокойный день, когда я могла поклясться, что не чувствовала за собой слежки. И тут Джек одними губами, так, чтобы этот Рей не заметил, прошептал:         — Поручись за меня от своего имени!       — Энн Макк, — как–то неуверенно отвечаю я. Он поворачивается ко мне. Во взгляде равнодушия читается, что я его как–то не особенно интересую, а вот ласковая улыбка на лице заставляет руки перестать дрожать и начать чесаться, чтобы вот–вот врезать ему. Смотрю на Джека.         — А это мой двоюродный брат, — как же неловко… Что за семейное знакомство? — И мы не носим с собой… эээ… документов.       Я готова провалиться сквозь землю. И забрать с собой Джека.         — Двоюродный брат? Что–то в вас не заметно особенного фамильного сходства… — и он выразительно впился глазами в Джека, оценивая как его наряд, так и смуглую кожу. — К тому же, чей это сын? Насколько я помню, всеми уважаемый отец — единственный ребёнок в семье. Или, — он с чувством усмехнулся. — Мы все чего–то не знаем о вашем дедушке? Как звали твою мать, мальчик?       — Не знаю, — растерянно ляпнул Джек, и, только агент открыл было рот, чтобы что–то ещё сказать, как он кинулся прямо на него, сбивая с ног, а после со скоростью ветра полетел к дверям, прочь из кафе. Я хотела было закричать, когда агент вытащил из–за пазухи пистолет, но дала волю не эмоциям, а разуму, и, когда он кинулся за парнем, поставила ему подножку. Он выстрелил, но промазал. В кафе все вздрогнули, а мне, как и агенту, стоило больших усилий прийти в себя. Только вот по разным причинам.         — Чёрт! — выкрикнул он, растянувшись на полу. План Джека — спонтанный план, созданный благодаря игре в моргалки и жестами, удался. Почти. Парень не учёл только, что всё расхлёбывать мне. Когда ноги более–менее согласились идти после потрясения, я хотела было броситься вслед за Джеком, но оглянулась к мужчине, лежавшему на полу. Глупо, но мне было даже немного стыдно. Внутренне скрестила пальцы, что он не разбил себе голову. А о такой пол, как в этом кафе, такое возможно.         — Вы… не… — я замолчала, понимая всю глупость того, что собираюсь спросить, и даже неожиданно для самой себя перешла на «вы». С уважением обыкновенно я обращаюсь только к тем, кто действительно стоит авторитета. Как Ким, например. Спрашивать, не ушибся ли мужчина, даже смешно. Я протянула руку, но отчего–то всё существо моё кричало, что она ему явно не понадобится. Злой, недовольный вид… Я ждала грозы, которая вот–вот обрушится на меня. Меня успокаивал только силуэт Джека, пронёсшийся мимо кафе — он уже далеко, а значит, ему ничто не угрожает.         — Глупая девчонка! — пробурчал он. Агент выглядел зло и недовольно и, только успел он подняться и выпрямиться, весь гнев мгновенно обрушился на меня. Он даже не обращал внимания на посетителей. — Мелкая дрянь! — я в мгновение ока оказалась с силою прислонённой к стене. Я смотрела на него теперь, не в силах оторвать взгляд. Над правым глазом у него вот–вот, судя по красноватому пятну, готова была выскочить шишка, но в остальном, не считая разбитого лба, он выглядел по–прежнему… Его руку от лица моего отделяло не такое уж большое расстояние, но, только успел он замахнуться, как отчего–то опустил её и лишь зло, сквозь зубы, продолжал: — Вот!       Я раскрыла всё ещё едва подрагивающие от страха веки и увидела фото на цифровой, почти доисторической камере, на которое он мне указывал. Фото меня и Джека. — Здесь ты в сопровождении… — вместе с этим крепкое словцо сорвалось с его губ, — мятежника. Больше доказательств не требуется, — мятное дыхание — судя по всему, от жвачки, ещё раз обдало моё шею, отчего–то заставив всё тело вздрогнуть — наверное, от таковой непривычно сильной близости с незнакомым мужчиной, а после он резко схватил меня за предплечье, кинул что–то — подозреваю, деньги за еду и чаевые, на стол официантке, и прошёл к выходу, бросив всем глядевшим на нас напоследок: — Представление окончено!       Он вывел меня из кафе, так что я даже не могла сопротивляться из–за бившей меня дрожи. Пускай в прошлый раз, когда я очутилась в районе Низших, всё и обошлось, но ныне — я знала это наверняка, всё закончится отнюдь не так гладко. Когда мы завернули за ближайший угол, он внезапно с силой прижал меня к стене, так выгибая плечо, что я чуть не застонала от боли.         — У тебя десять минут на то, чтобы оправдаться и рассказать мне всё честно. Иначе мы пойдём к твоему отцу, — и, не обращая ровно никакого внимания на мою реакцию, он поднёс к моему лицу старую вещицу, напоминающую часы на цепочке, и засёк время. Я не могла представить лучшей участи для себя и с силою стиснула зубы. Саркастично радуясь случаю, улыбнулась — злорадно, в состоянии полнейшей паники. А в голове надоедливой скороговоркой крутилась лишь одна мысль: «Джек бросил меня, Джек бросил меня, Джек…»         — Да пошёл ты, — забыв обо всех правилах приличия, которым учила нас в начальных классах гимназии худая, высокая старушка в очках, обычной своей блузе и неуместной юбке до колен миссис Руб, бросила я, готовая при этом вот–вот плюнуть ему в лицо. Но гимнастические воспоминания испарились из головы, и перед глазами снова появилось лицо агента, чья хватка оказалась сильнее, чем я ожидала. Тёмные волосы, непривычные черты лица: в клане ребята в основном посмуглее, и на лице многих различные ссадины. Правда, был у него и шрам на правой щеке, явно выделяющийся. Описывать историю похождения в кафе с братом было уже бессмысленно. Но, чёрт возьми, он от меня ни единого слова не дождётся. Десять минут, назначенные им, уже, видимо, истекали, и я быстро затараторила: — Состою в обществе помощи бездомным детям, за благотворительность и… — замолкаю под презрительным взглядом, осознавая, что не только для себя, но и для него я несу полнейшую чушь.         — Ясно, — он фыркнул, но вдруг улыбнулся так, будто всё это забавляло его, и на мгновение даже отстранился. Взглянул на время и тоже заметил, что десять минут истекли. — А Джек Робин — просто бедный бездомный малыш? Ты хоть понимаешь, насколько это всё сейчас серьёзно? Ну, что же, тогда пойдём, — он вновь схватил меня за локоть, теперь веселясь и будто ухмыляясь от накативших на меня злости и растерянности; другой рукой при этом он нащупывал что–то на своём проводе в ухе, через который все они общаются. Ответа оттуда не раздавалось долго, и я знала наверняка, что это признак перегруженной сети. Такое случается, когда у властей Империи происходит что–то серьёзное — настолько, что и ответить на входящий нельзя. И внутри себя я возрадовалась, что, вероятно, к тому причастны Ким и Общество.       Внезапно всё–таки раздался чей–то голос, и, так как это было слишком громко, я вздрогнула. Это был голос моего отца. Я не различала, о чём говорил он, но явственно слышала слова своего агента.         — Ваша дочь замечена в связи с мятежниками, — отрапортовал он и снова злорадно и удовлетворительно улыбнулся, бросив на меня короткий взгляд. Новый шум и крик послышался в его наушнике, а после агент, получив какой–то приказ, кивнул и взглянул на меня, ныне — с каким–то любопытством. Ком подступил к моему горлу.       — У тебя есть ключи? — осведомился он, когда мы подошли к воротам моего дома. Не видя никакой возможности сбежать, я только понуро полезла в карман джинс и, услышав звякающий звук, вытащила связку. Агент так долго и непрерывно наблюдал за моими движениями, что в конце концов, я не могла не огрызнуться и попросить его мне помочь. В ответ он ослабил хватку, чтобы я смогла открыть дверь. Зайдя, я по привычке захлопнула её и включила свет. Мы стояли в коридоре, и он до сих пор придерживал меня за локоть, явно не намереваясь отпускать даже в собственном доме. Я растерянно оглянулась по сторонам и запоздало вспомнила, что на дворе воскресенье — а значит, ни слуг, ни дворецкого сегодня на посту нет, ведь это их заслуженный выходной.       — Подождём твоего отца здесь, — сухо произнёс мужчина, принимаясь снимать ботинки, а после — пальто. От таковой наглости меня обуяла абсолютная злость, ибо сама я в тот момент не могла даже с места сдвинуться. Мой взгляд непроизвольно упал на новообразовавшуюся шишку на его лбу, и, несмотря на всю мою злость и запальчивость, даже теперь во мне проснулось то человеческое, что обыкновенно возникало, когда отец разговаривал при мне с кем–то из подчинённых как с крысой.       — Давайте я помогу.       Он грубо отмахнулся, но я уже бежала за льдом. Едва ли это помогло бы лучше, чем капли или таблетки, но боль унять могло. Он опустился на мою кровать и наклонил голову. Кончики его тёмных волос падали на лёд, создавая впечатление какого–то героя из старых романов, однако, когда он вновь взглянул на меня, взгляд его серых глаз был по–прежнему холоден, подобно этому самому льду, и непроницаем. Я отвернулась и только тогда с ужасом поймала себя на мысли, что ожидала от него чего–то другого. Благодарности.       — Спасибо, — хрипло произнёс он. Я молчала. По сути, мы были с ним в одинаковой ситуации, но именно он всё же выигрывал в этот раз. И пока он снова стал прижимать лёд ко лбу, я ланью проскользнула мимо, охотясь за домашней одеждой, потому что в моей комнате обыкновенно царил полнейший беспорядок.       — Где вся охрана? — внезапно хрипло спросил он.       — Сегодня воскресенье, — я пожала плечами.       — Вот так? — он удивлённо вскинул брови. — Тогда мы будем дожидаться твоего папочку одни, и меня ждёт отличный вечер повествования всей твоей революционной компании?       Я нахмурилась. Мне совсем не нравилось, что он приходил в себя и переставал быть столь же отчаянным и слабым, что и мгновение назад. Руки непроизвольно, сами собою, скрестились на груди, хотя это и был жест закрытия от собеседника, чего мне вовсе не хотелось сейчас выказывать. Я ненавидела его так, как только в принципе могла ненавидеть врага и желала уколоть хоть чем–то. Хоть словом.       — Именно. Это значит, что, если вы тронете меня в течение этих нескольких часов, вам не избежать смерти.       Он помолчал, а потом вдруг поднял голову. С взглядом, полным растерянности:       — Именно.       Я снова промолчала, а после, повинуясь злостному порыву, мечтая отомстить ему за всю эту несговорчивость, пошла переодеваться. И видела, как он ещё ниже опустил голову.       — Конечно, — смех, сам собою, сорвался с моих губ, пока я через голову надевала топик заместо рубашки. — Вы только на деле такой грозный и страшный, а как дело доходит до чего–то совершенно примитивного, вы…       — Молчи, — даже не крикнул, а рыкнул он, будто разбуженный после длительной спячки зверь. Но это лишь больше меня развеселило. Я сделала пару шагов к нему, не ощущая более ни страха, ни стеснения пред незнакомым мужчиной.       — Ну, разумеется… — я и не знала, что умею так говорить, но голос самой мне показался сладким. — Ведь вам, агентам, вроде как не полагается не только видеть женщину, но и подумывать о ней? Никаких эмоций, — шаг вперёд, — никаких прикосновений, — ещё шаг, — и, главное, чувств.       Мужчина внезапно поднял голову — я даже не ожидала, что он среагирует так резко, и вдруг, когда я была совсем близко к нему, притянул к себе за талию. Я ожидала от него совершенно иной реакции, но вдруг задохнулась в хватке сильных и таких непривычных мужских рук и, стоило повиноваться одному порыву, как появился иной. Он крепко сцепил мои руки над головой и впился поцелуем в губы. Когда план по соблазнению в качестве отвлекающего манёвра зародился в моей голове мгновение назад, он показался мне отвратительным, даже тошнотворным, но теперь поцелуи мужчины, следующие один за другим, заставляли моё тело только наполняться мелкой, но весьма приятной дрожью и задыхаться от нахлынувшего жара. «Что бы подумал Джек?» — на мгновение мелькнуло в голове, но после эту мысль застила другая. Мне было чертовски приятно.       Знакомое мятное дыхание уже не в первый раз за сегодня обожгло мою шею. Он тяжело дышал, я — тоже. Наши тела отделяла друг от друга совсем крошечная дистанция, но даже она казалась сейчас невероятно огромной. Всё произошло слишком внезапно, но чересчур сладостно даже для такого скрытного человека, как он. Перестав с силой сдерживать руки над моей головой, он позволил им опуститься, прижался ещё сильнее ко мне, и, стоило мне ощутить его дыхание и сцепление рук на своей талии, как я больше не смогла противиться, и ещё раз позволила себя целовать. Мужчина был настолько напористым, что из меня сам собою, непроизвольно, вырвался стон. Я зарылась руками в его тёмные волосы, полностью подражая его манере поцелуя — то нежно приглаживая пряди, то резко дёргая их на себя, а потому довольно улыбнулась, когда услышала его приглушённый стон. В ответ он укусил меня за губу, и, когда я отстранилась, увидела в бликах его глаз игривые огоньки. Это уже походило скорее на игру с огнём, чем на невинную обманку, чтобы потянуть время и доказать, что на уме у него — не предъявить доказательства отцу, а соблазнить меня. Я отстранила его от себя, с силой надавив руками на грудь. Он послушно отпрянул, выдохнул, оглядываясь по сторонам, будто в поисках слежки, и взъерошил тёмные волосы, к которым я всего мгновение назад с таким удовольствием прикасалась.       — Чёрт! — зашипел он. Я глупо уставилась на него и не могла произнести ни слова. Изначально я планировала выдвинуть ему обвинения за сексуальное домогательство, а теперь сама была не против продолжить. Обыкновенно такой спокойный и сдержанный, он ходил кругами по комнате, скрестив руки на груди, и толком не знал, что сказать, а я в такой же немой растерянности прислонилась к стене, готовая вот–вот по ней сползти, и кусала губы, всё ещё полные мяты и жара. — Я передам твоему отцу, что сообщил ему ошибочную информацию, — сухо произнёс он, стоя спиной ко мне, а после быстрым шагом удалился, и я слышала только, как громко хлопнула входная дверь.

***

      Морозы стали давать о себе знать. Каждое утро у меня всё меньше желания было подниматься и ехать в гимназию, а после — оставлять тёплое здание и возвращаться домой. О том, что такое — приём таблеток я уже давно благополучно забыла. Все мои мысли заполонил лишь один человек, и однажды на уроке я поймала себя на мысли, что ни о чём другом, кроме как о встрече с ним, я думать не могу.       Уводить в другие мысли меня мог разве только мистер Ньют. Мы с ним могли подолгу теперь засиживаться после уроков и разговаривать об элементарных старых технологиях. Постепенно разговоры перешли к правилам современной Системы и её устоям, к тому, откуда взялся рейганизм и как к нему пришла наша страна. Я уверяла, что все эти вещи мы итак проходили на истории. Что в какой–то момент бывшая Америка осознала, что путь Рональда Рейгана — единственно верный путь развития для страны, что Низшим всё равно никогда не стать Элитой, не начав жить и зарабатывать также, а Элите — Низшими. Что зло коренится в самой человеческой природе, а не в социальных институтах.         — Именно во время правления Рональда Рейгана процент безработицы в США, нынешней ВАИ, упал до невозможно малого. Кроме того, при нём ужесточились стандарты загрязнения окружающей среды — вот, почему теперь мы так пристально следим за всеми садами и парками Империи — а также понизились налоги. Ныне налогов мы не платим совсем, и это значительно облегчает жизнь как Империи, так и её жителям. Единственное, чем нам приходится расплачиваться (кроме детей и гимназистов) — постоянным заработком. А ещё послушанием. Система делает всё наилучшее для своих граждан, поэтому митинги и восстания наказуемы, в каковой форме они бы ни были выражены — будь то мирные или подстроенные выходы на улицу и обращения к правительству…       Я попыталась перевести дыхание от столь долгой речи, но мистер Ньют понял меня иначе — решив, что я закончила говорить. Смех его пронёсся по всему кабинету. Мне, никогда не встречавшей тех, кто прошёл перемолождение, было ещё немного странно осознавать, что этому на вид 25–летнему человеку, в действительности, давно уже больше сорока.         — Вы говорите, будто читаете из учебника, мисс Макк. А каково ваше мнение, в действительности?       Я замялась и принялась рассеянно теребить руки.         — Но ведь Рональд Рейган, сэр… При нём студенты перестали получать неимоверно низкую стипендию и…         — Вы можете хоть фразу сказать из того, что думаете вы? — мистер Ньют поправил очки и внимательно взглянул на меня. Мне показалось, что взгляд этот прожигает насквозь, а потому я окончательно смутилась. До определённого момента я осознавала всех других мужчин — преподавателей, охранников и агентов как бесчувственные, существующие где–то рядом со мною статуи, но, как только я вспоминала случай с моим преследователем (который ни разу больше не появился с того момента и даже, кажется, перестал следить за мной), все эти ощущения совершенно потеряли смысл, и, как бы они ни пытались казаться равнодушными, я видела во всём этом фальшивку. Человечность в них проявлялась сильнее, чем я могла себе раньше представить. У Системы был ещё один промах — они не смогли сделать людей роботами, каковыми пытались.       Мистер Ньют встал, будто прочитал всё это по моему лицу, обошёл вкруг меня, а после заговорил — тем же тоном, что и всегда, на лекциях:         — Ни для кого не секрет, что сделал Рейган для нашей страны, и всё то, что пишут в учебниках — чистая правда. Он проводил жёсткую политику с наркотиками — и в том числе был за здоровый образ жизни. Вот, почему ныне действуют эти Всеимперские Запреты. Действительно снизились подоходные налоги, но были и ещё некоторые вещи, мисс Макк, о которых никто нам не сообщает.       Он оглянулся. Мне и не нужно было спрашивать, чтобы узнать, что он ищет в стенах глазки камер.         — Давайте пройдёмся до вашей машины, и я вам кое–что поведаю?       Такое предложение от педагога мне поступало впервые.         — Давайте, сэр.       Пока мы шли, он не переставая рассказывал. О политике Рейгана, о непростых отношениях нашей страны с другой — Советский Союз, кажется, именно так она называлась? Я вслушивалась во всё это внимательно, не смея прервать мистера Ньюта не только оттого, что он был моим преподавателем, но и потому, что впервые за всю программу в гимназии мне было действительно интересно.         — У Империи и сейчас не всё гладко во внешней политике, по правде говоря. Несмотря на внутренние раздоры, государство каждый день боится, что начнётся новая Война, которая абсолютно перечеркнёт последствия старой…       Новая Война. Всё закрутилось у меня перед глазами от этих мыслей, и я ощутила, что, чем больше узнаю, тем сильнее ноги несут меня подальше от земли. Лучше бы я не слышала в тот день всего того, о чём вещал мистер Ньют. Распри, войны, оружие, порабощающее людей и уничтожающее весь мир… Страны боролись так же, как и когда–то, более ста лет назад, и ещё неизвестно, поменяла ли Система что–то в этом плане или нет. Все мы всегда жили в границах Империи, а потому никто и помыслить не мог, о том, чтобы уехать в другую страну. Да и слышал кто–либо из нас о других странах?         — Вы, кажется, удивлены, мисс Макк? — мистер Ньют улыбался, явно удовлетворённый произведённым эффектом. Я распрямила плечи.        — Нисколько. А вы знаете, что было до Рейгана и почему мы его так ценим? С 1972 в бывших США менялась почасовая плата вообще. А ныне кто из жителей может сказать, что у него не стабильная зарплата — речь не только о Низших, но и о Элите? И даже это самое разделение вызвано тем, что мы идём по стопам великого политика. Люди, которые просто не способны зарабатывать больше, никогда этого не сделают. Они всю жизнь будут считать каждую копейку и стремиться работать больше, сильнее и усерднее, но что из того, если уже изначально труд их был предопределён их судьбою? До Рейгана с каждым годом всё более и более возрастали цены на медицинские услуги, которыми с такой стоимостью могли воспользоваться единицы. Студенты были вынуждены занимать, дабы погасить долги за учёбу.         — Система неплохо вас взрастила, даже, я мог бы сказать, могла гордиться новым рабочим, — мягко улыбнулся мне мистер Ньют. Я вздрогнула, услышав явный сарказм в его голосе. И, словно по иронии, мы вдруг оказались рядом со статуей Рейгана, каковая возвышалась напротив ступеней нашей гимназии. Я долго рассматривала статную фигуру 40–го президента США, осознавая теперь, что у Империи нет ни президентов, ни царей, ни правителей — есть Круг, в каковой в качестве советника входит и мой отец, но решения, невзирая на мнения всех членов Круга, принимает всё же его Глава. И отчего–то мысли эти заставили меня вздрогнуть.         — Вы замёрзли, мисс Макк?         — Нет, простите, я очень сильно задумалась… Продолжайте, пожалуйста.       Он взглянул на меня с явным интересом.         — Я никогда не ошибаюсь насчёт людей уже только потому, что своими жестами и поведением они обыкновенно сами выдают себя. Вы стоите на перепутье, мисс Макк, и это нормально — вы молоды, у вас полно сил, и можно совершать глупости. Но с другой стороны, ваш отец — в числе высокопоставленных лиц Империи, и не то чтобы вы хотели бы идти на поводу у неё…         — Что вы хотите узнать, сэр? — я вздрогнула всем телом, и мне показалось, что мистер Ньют во всей этой жуткой игре, что я попала в последнее время: с агентами, невыпитыми таблетками и слежками — лишь ещё одна, совсем мелкая, но пешка. А преподаватель только загадочно улыбнулся мне в ответ и развёл руками:         — На этот вопрос вы ответьте сами, мисс Макк. Я могу лишь вам немного помочь. Есть ещё учебники, самые старые, которые не успели изъять из электронного доступа из–за того, что в те времена Империя только создавалась, а Система — формировалась. Их до сих пор можно найти и скачать. Но что может 55–летний преподаватель? — засмеялся мистер Ньют. Я оживилась, заулыбалась и хотела было начать благодарить его за такую участливость, что лишь благодаря ему я смогу найти ответы на все эти невероятно интересующие меня вопросы, но внезапно услышала оклик, и, ощущая новый прилив мурашек на спине, на сей раз — из–за сковавшего меня страха, кое–как сумела обернуться. К нам приближался один из охранников. В такт его шагам двигался пистолет в кобуре, и мне стало плохо. Тошнота подкатила к горлу. Я бросила беглый взгляд на мистера Ньюта и, хотя выглядел он спокойным, почему–то поняла, что он тоже боится.         — Мисс, — вновь произнёс охранник, слегка касаясь рукою до фуражки при виде преподавателя. — Мисс, вы забыли. Собирались уйти без него?       Я опустила взгляд на свой телефон, каковой он мне протягивал. Сыпал крупный снег, и его фигура без плаща, в одной лишь прохладной форме, выглядела теперь подозрительно и даже обескураживающе. Неужто он выбежал из гимназии только лишь для того, чтобы отдать мне забытый телефон?         — Спасибо, сэр, — пробормотала я, забирая свою вещь, и, будто в опровержение его опасений, повернулась к стальному Рейгану и провозгласила:         — Храним Империю!         — Храним Империю! — охранник принял выправку, взвив руку с ладонью вверх в воздух, а после тряхнув её влево. То же самое сделал мистер Ньют, воскликнув: «Храним Империю!» И все мы трое, после этого, остались в каком–то немом ступоре, будто ожидали продолжения или ответа. Вскоре охранник поклонился нам обоим и удалился.       Я долго ещё думала над словами мистера Ньюта в тот вечер. Пролистала все учебники и книги — в том числе, и незаконные, но ни в одной из них не нашла хоть какого–либо упоминания о Рональде Рейгане как о плохом правителе. Везде и всюду его восхлавляли. А если и нет — то сдержанно упоминали о политике его.       Перестав прожигать взглядом молчавший телефон, я повернулась на другой бок. Я скучала о Джеке. Но ещё больше — о том чувстве прикосновений к мужчине, о каковом и сама себе боялась признаваться. И этим мужчиной был совсем не Джек.       Внезапный рингтон гимна, поставленный на звонок как ирония (когда мне звонили в Обществе, мы все обыкновенно принимались весело смеяться) — и вот я уже вновь, несмотря на начинавшуюся было дрёму, перед экраном, надеясь различить в незнакомым цифрах номера скрытое послание от Джека.         — Да?       Хриплый голос той стороны заставил меня вновь грустно и мрачно опустить голову.         — Энн, нужна твоя помощь. Срочно, — голос у Ким всегда был не самый женственный. Она слишком много курила, а один из трёх Всеимперских законов лишь ещё сильнее убеждал её в том, что таковое занятие необходимо. Я вспомнила последний разговор с Джеком и наше расставание. Нашу последнюю встречу, каковую из–за моих слов можно поистине считать таковой.         — Ким забрала все файлы, — Джек понизил голос до едва слышного и придвинулся ближе ко мне так, будто мы собирались вот–вот поцеловаться. Ещё немного, и он стал бы шептать мне в ухо. — Все метаданные сходятся, всех агентов уже вычислили. Их пропуска будут у нас в самое ближайшее время, а это значит…       Я и без его слов знала, что это значит, а потому опустила голову. Нет, Джек не констатировал мне факты. Он прощался. Он знал, что общее дело закончено, и навряд ли ему придётся теперь тискаться со мною, чтобы получить доступ к чему–то секретному.         — Энн, — тихо заговорил парень, и я волей–неволей, но всё же вновь подняла на него глаза. — Ты знаешь, дело — наше дело, — он, будто нарочно, выделил это словосочетание, — близко к развязке как никогда. Силы крепнут, готовятся серьёзные дела… А твоя семья, скажем так, ну, не способствует твоей работе. И Ким, Энн… — голос его стал ещё тише. Он и вправду шептал теперь мне на ухо. — Я знаю её много лет, но то и дело жду кота в мешке, даже готовлюсь к тому. Ей нельзя доверять. Единственный, кому ты могла бы, это…       Он недоговорил, потому что я прервала его лёгким жестом. Я прекрасно знала, что он скажет и на кого намекнёт. Не дав мне открыть рот, он продолжил:       — Поэтому, я предлагаю тебе в следующем месяце перебираться ко мне. Ты же знаешь, когда идёт Война, нельзя работать сразу на два лагеря…       Я тупо уставилась в трубку, ожидая, что Ким заговорит и без моего приветствия. Впрочем, она никогда не терпела промедлений, а потому теперь только с силой вздохнула:       — Энн, ты слишком значимая фигура в нашем деле, и без тебя нам никуда дальше не продвинуться. Энн, — добавила она, и было слышна разительная разница между прошлыми словами и этими — она заговорила мягче: — Энн, ты нужна нам. За всё время пребывания в Обществе я так и не смогла сдружиться с Ким. Я просто не знала к ней ровным счётом никакого подхода. Она была, по меркам Империи, в возрасте — 38 лет, но без детей. Нарушала законы, но скрывалась. Курила и вела разгульный образ жизни, но была превосходным командиром и организатором. Если бы не Ким, Общества не было бы и в помине. Из слов Джека и некоторых из группировки я знала, что в своё время Ким ужасно устала бороться с Системой. Её семья тоже была из Низших, так что положение досталось ей по наследству. В Империи это не было редкостью, но именно и это меня каждый раз раздражало: что человек не сам опустился, и не обстоятельства привели его к тому, нет! Его ожидала таковая участь всю его жизнь, с младенчества. Так разве должен ребёнок платить за грехи родителей? И каковы же эти грехи? Никакого понятия не имея о родителях Ким, я почему–то была уверена, что их родители также происходили из Низших. Эти люди были в слишком тяжёлом положении, чтобы ребёнок мог это выдерживать без срыва нервной системы. Они работали, не покладая рук, порой и сутками, оставляя дочь дома одну, делили на троих одно яблоко, предпочитая отдать его Ким, чтобы голодать самим, но была, при всём при том, сыта она, и просили помощи у родственников. Те происходили из Элиты, но даже ни разу не ответили ни на письма, ни на сообщения. Потому, в осознанном возрасте, у Ким и родилась идея — создать группировку: исключительно из молодых людей, недовольных Империей. По собственному опыту она прекрасно знала, что к переменам способны только те, кто мало пожил.       Первые пять лет участников Общества то и дело нещадно расстреливали, а все их планы предавали огню. Лишь в последние годы члены группировки стали бдительнее, пользовались чернилами и лимонным соком, не распространяли листовки, а ждали, когда их самих об этом попросят, и вынашивали план о том, чтобы создать пропуск человека из Империи и послать в один из отделов своего разведчика. И вот тогда–то и появилась я, которая могла бы помочь им в этом деле без вопросов, потому что была дочерью советника главы Империи. Я до боли в костях сжала телефон в руках, но он от этого не потрескался и не растворился, а лишь согнулся; мягкая, почти пластилиновая материя поддалась моим рукам. Сминание делает телефоны компактными, неуязвимыми от ударов, а, значит, прочными. В отличие от того, что создавали раньше, они могут спокойно перебираться вплавь по воде и от этого не ломаться. Но теперь все эти преимущества вызвали у меня лишь раздражение. Я слишком давно не пила таблетки, чтобы начать так нервничать.       Я поднялась, всё ещё стискивая зубы и кулаки, быстро накинула на себя олимпийку, а сверху — лёгкую ветровку. Довольно холодно для нынешней погоды, но, если даже у Ким есть важный разговор, надолго она задерживать меня не станет — не очень–то основательница Общества болтлива сама по себе, не тот характер. Да и дойти до района Низших мне не представлялось делом сложным и длительным. Не считая прошлого раза, когда я специально виляла, а потому не особенно заботилась о дороге, я знала там каждый закоулок. Воспоминание об агенте снова резануло мои мысли, но после я потёрла виски и направилась к выходу, заперев дверь. Едва ли кто–то из прислуги что–то заподозрит — я не люблю громко включать телевизор и смотреть новости об одном и том же, а вот версию о том, что я засела за учебники и давно уже делаю уроки или сплю, они точно сочтут правдой.       Только успела я прикрыть за собой входную дверь, как холод саданул меня, забравшись под всё лёгкое, что было на мне. Я застучала зубами, но от быстрой ходьбы вскоре стала вновь чувствовать себя хорошо. По организму медленно, но верно разливалось тепло, и я шла, не оборачиваясь, опуская, шаг за шагом, кроссовки в недавно выпавший низкий слой рыхлого снега. Несколько раз пришлось натянуть капюшон, потому что мимо проходили охранники и агенты. Но и те, и другие лишь окинули меня беглым взглядом, вероятно, увидев во мне жительницу района Низших. Я пошла ещё быстрее. Здесь всегда так поступали, когда встречали кого–то из Элиты. Не потому, что те не внушали доверия, а потому, что вызывали злость и раздражение. Осознав, что даже охранники принимают меня здесь как свою, я на мгновение улыбнулась, представив, как жила бы в здешних трущобах, каждый день пила и курила, посещая бары, слушала нелепые рассказы Джейн и её парня, который жуть как любил хвастаться своими подвигами. Джек, слушая их, подвигался тогда ближе ко мне, и я улыбалась. Стиву и во снах присниться не могло, что мой парень приходил ко мне, в район Элиты, в кафе, совсем неподалёку от моего дома, и даже подрался с агентом, который следил за мной. Я остановилась, почти перестав дышать, и только иногда пар от мороза выходил изо рта слабыми клубками. Я снова стала думать об этом агенте, хотя изначально он и близко в голову ко мне не лез. Что это? Реакция на то, что перестала пить таблетки? Нервы от всего произошедшего в последнее время? Соглашусь, всего этого было немало и, возможно, хотя бы одна теперь мне бы не помешала…       Порывшись в карманах, я, наконец, достала оттуда белую капсулу; задумчиво повертела в руках, как будто бы пробовала на вкус уже на расстоянии, ещё не ощутив её языком, но, едва успела поднести ко рту, как зазвонил телефон. Таблетка молча упала в снег.       — Чёрт! — прямо в трубку вскрикнула я, но после вспомнила, с кем мне предстоит разговор.       — Где ты? — раздался спокойный голос оттуда. Пытаясь привести дыхание в порядок, я ответила:       — Почти на месте, — и, спешно осмотревшись по сторонам, сбросила вызов. Не хватало ещё, чтобы в такое время суток какие–то бродяги услышали мой с главой Общества разговор и даже начали сталкерить до бара. Далее я заметно увеличила шаг, от чего даже перестала дрожать от мороза. Мысли в голове переключились на Джека, на его слова о переезде… Смогла бы я жить среди Низших? Меня совсем не пугала перспектива отказаться от удобств жизни у Элиты, бесплатного питания и утренних подъёмов в гимназию — совсем напротив. Но что–то и помимо этого не давало мне покоя и, кажется, я сама себе боялась в том признаться. Пальцы мои, итак задубевшие от мороза, вдруг остановились на телефоне — на контакте «Странник», обозначавший Джека. Увижу ли я его сегодня? И почему Джек не сообщил мне о решении Ким сам? Неужели злится моей неопределённости? Прекрасно понимаю, что мы встречаемся с ним уже три года, но, как по мне, он всё же спешит, принимая таковое решение… С этими мыслями я, сама не заметила как, добрела до бара, пребывая ещё в такой рассеянности, точно впервые здесь оказалась. Однако же сразу, по приходу, знакомые пьяные окрики встретили меня. Несколько человек играли в бильярд, невзирая даже на то, что выпили настолько, что едва сами не ложатся на стол вслед за шарами. Иные заказывали себе ещё алкоголя. Я же, не желая присоединяться ни к первой, ни ко второй компании, прошла мимо, назло как можно сильнее выпрямляя спину, дабы казаться статной и оторванной ото всего этого. Мне всегда нравились Низшие: за их непоколебимость, за борьбу, за революцию, что они создавали, несмотря на строгие запреты, законы и правила, за большею веру в лучшее и, конечно же, за ту неправильность, что сразу же отличала их от Элиты — ведь там все вели себя подобно ангелам, что боятся даже постель без чувству упоминать. Однако же я никогда не могла понять до дна опустившихся Низших. Смотрела на ту же самую Ким и находила, что, учитывая события жизни её, она вполне могла бы составить компанию и тем, и другим личностям, однако же… Знакомый голос заставил меня резко обернуться к тёмным шторам, ведущим, по обыкновению, в комнаты к проституткам. Оттуда возникли Ким и ещё несколько людей Общества, но почему–то сопровождение их мне сразу же не понравилось. Я всю свою жизнь жила под присмотром охранников, и не узнать их теперь было бы полнейшей глупостью. Ким поймали! Первая мысль врезалась в моё сознание с такой скоростью, что я совсем забыла все кодексы Общества. Что мы учили делать, если нашим собратьям угрожает опасность, если их схватили? Как себя вести? Как не выдать себя, но не оставить в беде их? Я вспомнила, что Ким не так давно звонила им и первым делом выключила мобильник. После — спешно приблизилась к барной стойке, по–хозяйски кладя на неё локоть, прося чего–то крепкого, но думая, само собой, вовсе не об алкоголе. Мысли судорожно, точно рой диких пчёл, проносились в голове, а я, сдерживая нервное и торопливое дыхание, едва могла понять их содержание — лишь одна билась во мне безудержным пульсом: «Ким схватили! Ким схватили! Ким схватили!» Я видела, как охранники вместе с нею обошли весь бар, что–то обсуждая; видела, как неохотно разговаривает с ними Ким — вероятно, двое амбалов в костюмах порешили, что глава Общества так запросто выдаст им все тайны нашей компании. Тут же меня резанула неприятная мысль — Ким ведь пока не знает, что я тоже нахожусь в заведении. Вдруг она прикажет нашим совершить зачистку? Тогда уж никто церемониться ни с кем точно не станет. Я ещё некоторое время наблюдала за происходящим, однако, когда один их охранников резко схватил Ким за плечо, не стерпела и, опрометью влив в себя бокал поданного горького пива, бросилась к ним, ещё толком не обдумав свой план действий.       — Эй, вы! — «Самое худшее ты уже прошла, — подсказывали мне собственные полупьянные мысли, — за тобой следили, и даже тот агент решил тебя отпустить. Так что остальное уже не страшно». — Если уж решили в действительности напасть на след, то берите меня, Энн Макк!       В баре сразу же стало значительно тише. Даже игравшие в бильярд прервали своё развлечение, смотря на меня пьяными глазами прямо со столов своих. Ким дёрнулась под напором охранников, которые ныне, кажется, и не собирались её сдерживать, а после быстро подбежала ко мне, принимаясь обнимать. Я слышала, как колотится её сердце. Как каждая частичка её тела молит о пощаде. А потому раздумывала, как буду торговаться с амбалами дальше, чтобы этот бар у Низших оставили если не на веки–вечные, то на ближайшие пару–тройку десятков лет — точно.       — Энн, милая, наконец, ты пришла! — Ким чуть не плакала, прижимаясь ко мне всем телом. Никогда в жизни она не называла меня так ласково, и я, даже видя в ней жёсткого генерала, прекрасно понимала, что в этой ситуации на то есть свои причины, а потому, лишь сильнее обняв в ответ девушку, грозно уставилась на охранников:       — Если вам мало моего заявления, могу показать своё удостоверение или соцкарту из гимназии. Полагаю, этого будет вполне достаточно, — провозглашала я, принимаясь шарить в карманах. — А уж о деньгах не беспокойтесь. Полагаю, мой отец…       — Мы все прекрасно представляем себе, кто твой папочка, — ехидно заметил один из охранников, приснимая очки. — 102-й, держи её!       Я готова была дёрнуться в сторону, однако же, никто из их отряда охранников так и не сдвинулся с места. Улыбка сама собою поползла по лицу от вида явно испуганных стражей порядка.       — И что вы мне сделаете? Доставите обратно к отцу? Расскажете ему про несуществующую группировку? У вас ни одного доказательства кроме как то, что вы внезапно застали дочь Макка в одном из районов Низших, где, как помнится, никому не запрещается гулять, — я улыбалась всеми своими зубами, наблюдая за реакцией их, и, ещё сильнее прижав беззащитную Ким к себе и принявшись гладить её по волосам, дабы успокоить, завершила козырным аргументом: — Вы даже за свой отряд постоять не можете, сэр. Где ваш 102-й?       — Здесь, — что-то тихо, почти по-змеиному, шепнуло мне на ухо, и понадобилось несколько минут, дабы осознать, что, в действительности, это говорит Ким. А она, меж тем, продолжала, наклонившись, в силу роста, к самому моему уху: — Знаешь, сколько денег положено за тебя, милая маленькая Макк? Едва ли даже папочка знает о такой сумме, а вот в Обществе известно обо всём — даже о планах Элиты, — она вдруг резко отстранилась от меня, расхохотавшись, а я всё силилась понять, сплю я в данный момент или это происходит взаправду. Ким предала нас! Такое не просто не укладывалось в голове — это вовсе не ложилось в моё сознание, учитывая все дела, что мы завершили с нею и Обществом вместе. Ким. Предала. Нас! — А знаешь, сколько денег они обещают? О! — я видела, как радостно сверкнули глаза её. — На перевооружение всего Общества нам этого хватит раза на два! — и после этого тьма поглотила меня, навевая запах какие-то едких, едва ли знакомых мне, лекарств.