Часть 1. За кулисами
9 октября 2015 г., 16:30
Самое жалкое и стыдное для агента — когда его отправляют на задание, вовсе должности его не свойственное. После таковых смен отец возвращался поздно и не в духе, однако же, для меня это было самое чудесное время, ведь я могла весь день предаваться самой себе и не думать о приказах советника главы Империи. В раскрытое окно влетел сквозняк, смахнул с кровати листы с чертежами и разметал их по полу. Почти что падая со стула, я тут же потянулась за ними, норовя ухватить каждый, пока ни один не успел вылететь в окно. «Ох, Джейн…» — уже не впервой за этот день пронеслось в голове. Из–за неё мне пришлось оставить толстую папку со всеми документами и накладными у себя, тогда как и она, и Ким прекрасно знали, в какое опасное положение, учитывая мои кровные связи, вгоняют они все эти листы. Однако же отец, если и заприметил сию папку, лишь повёл бровями, но не сказал ни слова — ему вотще не свойственно было обмолвиться со мною хоть словом в перерывах своего нескончаемого ритма «дом — работа — дом — работа». Я по порядку собрала листы и скрепила их вместе, а после, сложив папку в сумку, вышла из дома.
Из–за тумана и накрапывающего мелкого дождя день казался беспросветным, как если бы то уже была ночь. Вдоль тротуара люди тянулись в большом количестве, и я, больно щёлкнув себя рукою по лбу, принялась ещё сильнее себя корить. Прошло немало времени с того, как я перестала слушаться законов Империи, а до сих пор допускаю промашки и совершаю ошибки, как если бы была несмышлёным подростком! Ведь сегодня День зарплаты, а, значит, по крайней мере полгорода выйдет на улицу, дабы прошествовать до здания Главного управления. В этот день перекрыты все дороги для машин, чтобы жители добирались до головного офиса прямо по проезжей части, не создавая при том сильных очередей. Я отстранилась в сторону, и ныне все, кто шагал в толпе, стали с удивлением взирать на меня — верно, дочь великого и всемогущего Макка не каждый день увидишь на улице. Однако, в отличие от тех, у кого лица сих людей вызывали отвращение, во мне все эти люди пробуждали лишь сострадание и неимоверный страх, что, родись я кем–либо иным в этой Системе — и точно также бы теперь брела по длинной, почти нескончаемой трассе, перекрытой на сегодня в честь праздника. День зарплаты был единственным в месяце днём, когда столько Низших можно было встретить вне своего района, и ни один агент, патрулирующий улицу, не имел права возразить им ни слова. Я бы очень хотела теперь встретить в толпе Джека, но знала наверняка, что такого не случится — во-первых, Джек терпеть не может приходить в Элитный район, а, во-вторых, он, не подчиняясь законам Империи, не ходил на работу.
Я прошла вдоль толпы народа, не расталкивая никого из них, но в той же мере пытаясь пробиваться, чтобы не опоздать на совещание. В кармане завибрировал телефон. Звонила Ким.
— Ты где? — послышался с той стороны её недовольный и довольно–таки раздражённый голос. Я же, мельком осмотревшись по сторонам, положила телефон на ладонь и принялась делать вид, что записываю голосовое сообщение.
Я терпеть не могла, когда Ким мне звонила. Каждая новая СИМ–карта стоила моего времени и магазинов, в каковые было не так–то просто пробираться из–за известности своей. Хорошо, что есть Джек. Он выручает меня с самого момента нашего знакомства, не требуя ровным счётом ничего взамен за помощь свою и никогда не прося и меня об обратной услуге, сколько бы я ему таковых ни предлагала. А насчёт Ким ныне я виновата сама — ведь и праздник не рассчитала, и дома слишком задержалась. Бросив СИМ–карту в мусорный ящик, я ещё раз огляделась по сторонам, осмотрела нерадостный пейзаж перед собой и двинулась в ту сторону, где переставали мелькать яркие богатые районы, дождь барабанил по ржавым крышам, а вокруг было тихо и пустынно. Теперь я брела, не оглядываясь, зная здесь не только каждую лужу, в которую вступлю, но и звуки, что дружным гулким эхом отдавались от стен. Я навряд ли смогла теперь припомнить то время, когда впервые случайно ступила сюда и повстречала Джека. Впрочем, воспоминания, такая вещь, что, стоит лишь увидеть едва знакомый предмет, ощутить тот же самый запах — и вся картинка явственно выплывает пред тобою. Вот и теперь я заприметила вдалеке знакомую лестницу, ведущую в полуподвальное помещение, вспомнила Джека, прислонившегося к стене сверху, молча курившего в воздух, так что прозрачные колечки изо рта его свободно метались в небо. Я, вероятно, так сильно засмотрелась на них, что вовсе не заметила, как парень вовсю уже оглядывает меня и усмехается. В тот ещё день ни он, ни компания его не знали, кто я — Макк хранил свою дочь от внешнего мира до 15 лет, пока уже потребность в обучении выросла в потребность общения с кем–либо из сверстников своих.
— Ничего прикид, — парень, которого только теперь заметила я, ухмыльнулся. Я вскинула голову. Джеку тогда было примерно 17. Впервые видела я кого–то, столь разительно отличавшегося ото всех, кто окружал меня раньше. То был не человек отца, спокойный и умиротворённый, в неизменном костюме, и не те взрослые, с каковыми знакомил он меня, за образование прозывая их педагогами. Джек был каким–то особенным, не боялся нарушать правила, курить на улицах — что вотще запрещено, разгуливать по районам, где водятся только Низшие, завивать волосы свои в дреды и носить только то, что нравится ему. Он вновь оглядел меня, и прежняя ухмылка возникла на лице его. Он был тем, кто не побоялся даже у дочери Макка отобрать первый поцелуй.
— Угадай, кто? — раздался сзади незнакомый голос, и сильные, крепкие руки тронули лицо моё, а человек, меж тем, всем телом прижался ко мне, точно норовя в ту самую секунду быть и ещё ближе. Я замерла, и сердце забилось в непроизвольном, совсем независимом от меня из–за нервов танце. Это была моя ошибка №3 за весь этот день — идти по району Низших, прекрасно зная обо всех его опасностях, и ни разу не осмотреться по сторонам. Я осознала, что совершенно из–за чувств начинаю терять голову.
Медленно, слегка поглаживая, провела одной рукою по внезапно объявшим лицо моё рукам, вспоминая занятия с охранником отца по самообороне, и готова была уже применить всё выученное, однако только лишь улыбнулась и, не произнося более ни слова, повернулась.
У Джека было особенное лицо. На всём нём будто покоился, навечно приросши, отпечаток беззакония и жажды переворота: в этих дредах, в этой нелепой одежде, к каковой я привыкла настолько, что и сама уже чуть было не стала носить таковую, в этой мягкой кошачьей походке и манере озираться так, будто он отъявленный злодей и преступник — вероятно, всё это и влекло меня к нему все эти годы. Я в недоумении замерла и легонько дотронулась до рук остановившего меня человека.
— Джек! — выдохнула я и, развернувшись, бросилась ему на шею, несмотря на то, что всего мгновение назад сердце моё от страха готово было выскочить из груди: слишком уж хорошо умел Джек менять голоса. И хотя теперь сомнений не было, что это именно он, я, точно впервые, выдохнула имя его, осознавая, как давно мы не виделись, и сколь сильно я успела соскучиться. В Обществе все знают про отношения наши, и скрывать их приходится лишь от человека, который мне всех роднее и ближе и от какового я по этой самой причине скрываю всё всю свою жизнь.
— Джек, как же я рада тебя видеть! — я прекратила свои удушливые объятия, но Джек тут же приник к моим губам, и я долго ещё не могла оторваться от него в этом безмолвном, но нежном поцелуе. Когда же оба мы отстранились — с явной неохотою, точно пришедшие на первое свидание наивные возлюбленные, Джек вдруг стал серьёзен, стал рассказывать, как близко подобрались агенты Империи в последнее время, из–за чего сорвалось много важных собраний. Я едва ли слушала его всё это время — мне только нравилось, как безмолвно, как в фильме с выключенным звуком, движутся его губы, и серьёзность и хмурость бровей сменяет улыбка и сияние лица его.
— Энн? — тихо, еле слышно произнёс он, легонько тряхнув меня за плечи, и только тогда, пожалуй, смогла я очнуться от своего бреда. — Ты взяла папку?
Теперь Джек был не прежним, а хмурым, изображал из себя того, кем и являлся — молодого человека на четыре года старше меня, заботившегося обо мне, точно я его младшая сестра, то бишь, совсем ребёнок.
— Без проходной Макка…
— Взяла, — пробурчала я, вручая ему папку, каковую несколько недель назад поручила мне Джейн. Джек забрал из рук моих документы, а после весело, будто утешая, потрепал по волосам, и мы вместе вошли в полуподвальное помещение. Ещё на входе меня встретила Джейн и, виновато опуская глаза, попыталась негромко оправдаться:
— Энн, я…
Слегка шевельнув рукой, я заставила её замолчать и проследовала за Джеком дальше. Ей совсем необязательно знать, каким опасностям и опасениям она подвергла меня, поступив так две недели назад: отдав мне на хранение папку с частью накладных моего отца, а другой — сотрудников его отдела. Джейн думала о собственной безопасности и свободе, а я, как слишком неверно в этом плане воспитанный человек, жалела её за расставание с Элайзой и за две несмываемые на запястье черты, украшавшие руку. Третья стала бы для неё смертельной. Заметив мой взгляд, она тут же спрятала руку в необъятном рукаве туники. Мы с Джеком дошли до главного зала и встретили Ким у бильярдного столика. Ким никогда не пила, но совершенно спокойно относилась к тому, когда в её компании это делали другие. Вот и теперь она невозмутимо поглядывала на ребят, с которыми уже вовсю пожимал руки Джек. Я кивнула знакомым и незнакомым, а после, так же, как и парень, перевела взгляд на главную. Она долго глядела на папку, то ли не веря глазам своим, то ли не решаясь принять столь ценную вещь.
— Все? — не поднимая взгляда, спросила она, так что не было ясно, обращается она ко мне или к Джеку; но он ответил быстрее меня:
— Все. Джейн и Энни подтвердят.
Я улыбнулась и, кажется, покраснела. Когда Джек называл меня «Энни», он был в особенно хорошем расположении духа. Это означало, что ради меня он может даже прийти в Элитный район, не чураясь взглядов прохожих, позвать в кафе, посидеть вместе дома и посмотреть фильмы… И я настолько ушла в мысли — уже не впервой за этот день, что вовсе не услышала, как Ким окликнула меня. Я очнулась от лёгкого прикосновения руки Джека к моим плечам.
— Эй, — раздался его тихий голос над самым ухом. — Ты весь день сама не своя. Что–то с учёбой?
Я вспомнила, что завтра мне с утра, как обычно, вставать в гимназию, и помимо расфокусировки и полуразмытого состояния, к горлу комом подступила тошнота.
— Не стоило тебя сегодня звать сюда, — покачал головою Джек, не дождавшись моего ответа. — Я скажу Ким, чтобы она не загружала тебя делами в ближайшее время, и провожу домой.
— Джек, не стоит, — тихо произнесла я, останавливая его, но он уже распоряжался сам, разговаривая с Ким. Начальница взглянула на меня лишь раз и, хотя было заметно, что в голове её множество мыслей, не произнесла ни слова, а только качнула головою в знак согласия. Мы вышли из заведения, обвеваемые запахами алкоголя. Джек остановился закурить, прислонившись спиною к стене и согнув ногу в колене; я некоторое время, как завороженная, глядела на испускаемые им клубы дыма, а после неожиданно и для себя самой попросила у него сигарету. Джек усмехнулся, не вынимая своей изо рта, и только тогда стало заметно, как сильно он стискивает её зубами.
— Тебе нельзя, — скривился в улыбке он и, видя, как я нахмурилась, притянул к себе, обнимая за плечи. — От тебя приятно пахнет, — прошептал он.
— Пошли ко мне? — спросила я его, отстранившись.
— Макк? — уточнил он, удивлённо сдвигая брови. Я нахмурилась, и Джек развёл руки в стороны: — Очень непросто, когда твоя девушка — дочь одного из твоих врагов.
— У отца сегодня агент, он вряд ли будет скоро.
Мы пробрались в дом с чёрного входа, и я уже заранее знала коридор, по которому можно пройти, не опасаясь встречи с горничными и охранниками. Время ужина также ещё не настало, так что навряд ли к нам постучится слуга и попросит меня спуститься. Да и в основном, все они выучили, что я изредка отпираю и действительно соглашаюсь поесть. Однако, несмотря на все предосторожности и кошачью манеру ходьбы, которую я неосознанно переняла у своего парня, мне всё–таки привиделось какое–то движение на поляне за массивным забором среди моросящего дождя, когда за нами захлопывалась дверь чёрного входа.
Джек некоторое время ходил из стороны в сторону, заложив руки в карманы и задумчиво поглядывая на плакаты на стенах; было видно, что собирается что–то сказать, либо сделать, но всё не решается. Я подошла к нему, тоже присела на краешек кровати, обхватила его лицо обеими руками, но он, вероятно, неверно истолковал этот жест и тут же стал слишком близко ко мне, с силой поцеловал меня, а когда я не ответила, изумлённо отстранился.
— Джек, мне показалось, что за нами…
— Не бери в голову, — он поднялся, ероша свои волосы, и нервно заходил по комнате. Я только лишь замотала головой от его халатности.
— Джек, это не шутки. Ты видел запястье Джейн? Третье предупреждение, третья поимка её Ищейками — и…
— Знаю, знаю! — парень сорвался на крик. — Лишение свободы, изгнание из Империи, лагерь… Да мало ли что готовит мне твоя Империя! Система рушится — и этого не может не замечать никто, включая и твоего папашу. Ты думаешь, отчего все эти запреты появились: закрывают проезды и проходы, запрещают собираться в барах после 11–ти, следят за каждым твоим шагом и передвижением, да ещё и комендантский час ввели.? Потому что они боятся. Они и вправду боятся, Энни, что всё, что они строили годами, в один миг рухнет, и Империя, наконец, перейдёт в руки тех, кто будет заботиться о народе больше, нежели о себе.
— Удумал: такими словами и где разбрасываться! — с укором сказала я Джеку, бросая на него гневный взгляд, а после подбежала к раскрытому ноутбуку, собираясь хлопнуть его крышкой. Джек неожиданно перехватил мою руку, а после привлёк к себе, усаживая на колени. — Мне правда страшно, что за нами следят, — грустно призналась я. Взгляд непроизвольно упал всё на тот же экран ноутбука, камера на котором была прочно закреплена специальным изделием — шторкой, умеющей открывать и закрывать её, ещё с 14–ти лет. Помню, я долго не верила, что даже в собственной комнате за мной могут следить. Точно заметив, куда я смотрю, парень усмехнулся, принимаясь то медленно гладить меня по спине, то целовать в щёки и шею.
— Ежели им так нужно, пускай видят, — шептал при этом он, увлекая мне всё ближе и ближе к себе, после чего оба мы в сладостном молчании упали на кровать.
Разлепить глаза меня заставил алый луч солнца, скользнувший по лицу моему, а после — векам. И едва стоило мне это сделать, я ещё некоторое время глядела в матовый потолок, на котором отражалось всё действие заката, происходящее на улице. Он был необыкновенно красным, ярче, чем когда–либо, и, хотя и не видела и не слышала, что происходит на улице, отчего–то мне показалось, что непременно теперь, когда близится ночь, там гудят сирены, блестят мигалки на машинах, отовсюду толпятся рядами вооружённые агенты в жилетах и шлемах, загораживая собою улицу так, чтобы не могла пробраться толпа протестующих; мнилось, что на улице устраивают и бросают бутылки с горючими смесями, кричат на переделанные шутки гимна Империи, требуя в одночасье прекратить тот режим, что строили здесь несколько веков. Сопротивление толпы, при всём при том, намного сильнее, нежели вставшие в ряды агенты, ведь, ежели люди хотят свободы, ничто их не остановит на пути к ней. И именно теперь, когда никаким образом народ нельзя подчинить себе, агенты берут в руки оружие, чтобы пролить кровь, так схожую с закатом.
Я вздрогнула, потому что и вправду услышала выстрел. И жизнь, что только что казалась мне такой замечательной и беззаботной, а мысли — безоблачными и прекрасными, вмиг приобрели иные краски. Я приподнимаюсь на локтях, оглядываясь по сторонам как в полуобморочном бреду, в каковом пребывали когда–то наши предки во время сильной болезни. Закрываю глаза и слышу проносящийся из груди вздох — такой тяжёлый, точно совсем не свой. Рядом — дыхание Джека. Он лежит на моей груди и тоже дышит ещё немного тяжело, но по иной причине — пыл его ещё не остыл. Он, похоже, замечает испуг в моих глазах, но, когда, приоткрывая губы, облизывает их, чтобы что–то сказать, я медленно прислоняю палец к своим губам и продолжаю оглядываться по сторонам. Мимолётный сон от тёплой дрёмы всё ещё кажется мне настоящим. И из–за своих растерянных чувств я толком не знаю, что предпринять мне в данную секунду. Теперь закат озорными лучиками пробегает в витках его дредов, но, только я собираюсь запустить руку в его волосы, как Джек резко встаёт с постели и поднимает с пола свою футболку.
— Ты уходишь?
Застёгивает штаны и осматривает комнату оценивающим взглядом. Там полный бардак, но я уверена, его не это интересует.
— Носки вон там, насколько я помню.
— Прости, Энни, мне пора, — на мгновение оглядывается ко мне он. — Я люблю тебя.
Он тянется ко мне с поцелуем. Я не отстраняюсь. У меня нет сил отстраниться. Я слишком люблю его, чтобы долго на него сердиться.
— Когда увидимся?
Он молчит, и я осознаю, что не было смысла об этом спрашивать.
— А как же Ким?
— Мы свяжемся с тобой, когда дело будет на исходе, ты ведь знаешь, — он вновь оборачивается ко мне, и ныне улыбка мелькает на его лице. Мне хочется снова стереть меж нами расстояние от кровати до двери, но Джек уже покидает комнату и крадётся к чёрному входу.
Он уходит. Он вместе с хлопнувшей дверью оставляет одну меня наедине со своими мыслями. Надо бы прибраться, пока не пришли звать на ужин, но больно странное предчувствие родилось во мне ото всего пережитого беспокойства. Я не просто чувствую себя вымотанной. Я чувствую себя измученной, корыстно использованной, но не могу совладать со своими чувствами. Так было не в первый раз. И будет ещё, и ещё, и ещё.
Дождь не прекратился и на другой день. А с ним — прежнее дурное чувство. Я не дала слугам себя разбудить, а сама поднялась ни свет ни заря. На улице было ещё темно, но отца уже не было дома — значит, сейчас особое время, когда дел у него на работе невпроворот, и отчасти я даже осознавала причину этого.
После завтрака я собралась и пошла в гимназию. Когда я смотрела из окна лимузина на небо, вчерашний кровавый закат казался мне чем–то невероятным, ведь ныне солнце не то что не грело — не было ни единого на него намёка.
День заплаты кончился, так что улицы снова были хмуры и пусты. На подъезде в гимназию стояли агенты в жилетах и фуражках, и на мгновение меня передёрнуло — однако они только попросили у моего водителя пропуск, после чего расступились, и мы проехали прямо перед поднимающимся шлагбаумом.
Моя гимназия, служившая для жителей Элитного района, располагалась, как и следовало ожидать, практически в центре. Проникнуть сюда можно было только на служебном или личном автомобиле. Вопреки слухам, ходившим среди моих друзей из района Низших, никаких решёток на окнах не было, и запирать здесь никогда никого не собирались — хотя они и любили шутить по этому поводу.
Сразу после пускового пункта все ученики входили в здание под бдительным надзором охраны, и, перед тем, как входили в гардероб, у них изымали сотовые, пакеты, сумки, портфели — в общем, всё, что они принесли с собой. На наличие чего–либо взрывного вещи проходят проверку, мобильники отдают только в конце дня, так что весь учебный день — если быть точнее, 6–7 часов у старшего звена и 4–6 у младшего — мы не можем связаться ни с кем. Учитывая все соблюдаемые здесь требования безопасности, с нами ничего произойти и не могло бы: гимназисты младшего звена везде и неизменно ходят в сопровождении учителей, и из–за таковых шеренг часто образуются столпотворения. Мы, старшие, ходим сами по себе, однако, если кто–то из охранников заметит, что ученик без дела бродит по гимназии во время уроков, у него могут возникнуть некоторые вопросы.
Перед каждым уроком каждого из нас при входе в кабинет проверяют на состояние для дальнейшего обучения. Обыкновенно семи часов для полноценного, практически беспрерывного обучения здоровому человеку вполне хватает, однако с того момента, как Империя вылечила нас ото всех врождённых и приобретаемых болезней, нам следует выполнять лишь одно правило, дабы не вернуть их всех назад — регулярно следить за своим здоровьем. Как–то давно от двоюродной сестры отца, своей крёстной, я слышала, что раньше людей пичкали различными лекарствами и препаратами, чтобы они могли чувствовать себя хорошо. «Они считали, — рассказывала она, — что их организм не в силах вылечиться самостоятельно, а потому ему следует помогать веществами извне. С одной стороны, это верно, но способ, каковым приносили они таковое здоровье роду своему, можно считать поистине диким, ведь лекарства состояли из того же самого вируса, каковым был заражён человек». Я изумлялась, как же тогда они помогали вылечиться. «Принимая какой–либо вирус, человек им переболевал, так что в другой раз ему уже не было страшно переболеть им вновь, ведь организм к тому моменту уже вырабатывал к нему иммунитет».
Меня долго ещё смешила эта наивная и несуразная система. Препараты, которые доставляла Империя нам, избавляли нас от излишних чувств и эмоций, ведь именно в них крылась главная причина всех приходящих болезней — расшатанность нервов. Так что каждый раз перед началом каждого урока мы вытягивали руки и получали по таблетке. Одна таблетка на один урок. Вполне неплохо, чтобы перестать думать о том, что беспокоит тебя в определённый момент, и полностью сфокусироваться на изучаемом материале.
Однако сегодня всё было иначе. Я не проглотила таблетку, хотя и видела, как эту знакомую процедуру проделал уже каждый из моих одноклассников и, пока перед началом мы стояли у парт и пели гимн Империи, я всячески удерживала её кончиком языка под нёбом, что было трудно, пока я открывала рот, дабы случайно не проглотить. Я так и ощущала, как от непривычки, что нужной дозы спокойствия не получено, мысли бешено стучат по вискам, норовя вырваться из головы, однако я только сжимала руки в кулаки, пытаясь успокаивать их своими силами, а потом села за парту и, стараясь быть незамеченной, выплюнула таблетку в обёртку бумажки. Едва ли какие–то знания смогла я вынести из того учебного дня, то и дело, урок за уроком, выплёвывая таблетки и, одновременно мучаясь уколами совести и — переживаниями за Джека, Ким и непростую операцию своих друзей. Я вспоминала руку Джейн с двумя чертами и с ужасом думала о том, что, если у Джека появится на запястье хотя бы одна? Ведь он вечно не заботился о своей безопасности, сколько бы я ни твердила этого ему! Он плевать хотел на Всеимперские Запреты: курение, алкоголь и засиживание в баре до 11–ти вечера. Он мог один ринуться в драку на целую толпу, не беря во внимание то, что насилие в Империи запрещено, а таковое неравенство сторон может стоить ему жизни. В общем–то, из–за этих мыслей меня всё учебное время трясло неописуемо, и подошедший ко мне однажды преподаватель даже осведомился, хорошо ли я себя чувствую, и не стоит ли мне принять ещё таблетку.
Я уже привыкла, что после гимназии непременно, только выскочив из лимузина, я уже бегу домой по–быстрому пообедать и назначить встречу с Джеком. Привыкла, что я поставляю в Общество информацию из отдела отца, а взамен получаю несколько бесценных минут с парнем. А теперь я только молча глядела в окно, но вовсе ничего не ждала ни от пустынных улиц, проносящихся мимо, ни от тихого вечера, ожидающего меня. Я была уверена, что ни кто–либо из Общества, ни сам Джек не станут беспокоить меня ныне — все полностью погружены в новое дело, нависшее теперь над ними и норовившее стать последним в Обществе, дабы разрушить Систему. Его план прорабатывали чуть более десяти лет, но меня в него посвятили всего полтора года назад, и я даже догадывалась почему — ведь, как–никак, я — дочь советника главы Империи! Удачность исхода плана зависела исключительно от сведений, которые я им предоставила — а по связям, каковые были у меня, в их достоверности не приходилось сомневаться. Отец никогда не держит при себе не тех людей.
Мы остановились, и я ещё некоторое время оглядывалась по сторонам, силясь понять, где именно мы оказались. До дома было, по крайней мере, ещё две мили, а тем временем, водитель, будто не обращая на этот мелкий факт ровным счётом никакого внимания, покинул машину, так что я даже не успела сказать ему ни слова. Перегнувшись через его сиденье, я бросила взгляд на запотевшее от долгого дождя окно и сумела заметить только, как он перемигнулся с каким–то мужчиной в таком же чёрном, как и он сам, пиджаке (оба видны были лишь со спины), и теперь к машине направлялся не он, а тот, другой, впервые виденный мною. Охранники и водители сменяли один другого, все так похожие внешне, потом что носили смокинг, очки и датчик передачи данных в ухе, и навряд ли видела я в жизни своей, даже в детстве, настоящее лицо хотя бы одного из них; однако ныне, повинуясь внутреннему чутью, поняла, что этот — совершенно новый, никогда со мною раннее не служивший. Он рывком открыл дверь, и я едва успела проскользнуть к себе назад, а после столь же бесцеремонно, точно и не заметив моего неловкого положения, сел на водительское место. Я скрестила руки на груди, наблюдая, как он пристёгивается, поправляет зеркало и занимается другими мелочами автомобиля.
— И кто вы, позвольте узнать? И где Тони?
Все охранники называли себя либо по фамилиям, либо по цифрам, относящимся к их подопечному и миссии, которая в связи с ним возложена, однако мне, в отличие от отца, всегда нравилось называть их именно по именам. Были в этом остатки чего–то человеческого, каковое испарялось из нашего дома день за днём. Пускай я и не надеялась, что имена они называют настоящие — всякий на них постоянно откликался. Я любила по дороге домой разговаривать с ними так, будто они могли в действительности слушать меня и интересоваться, что произошло со мною в гимназии сегодня.
Ответа не последовало. Незнакомец прислонил палец к сенсору, начиная заводить машину. Я тяжело вздохнула, осознавая, что мне попался очередной замкнутый «бугай», разговорить которого едва ли представляется возможным.
— Скажите хотя бы своё имя… Не для личных целей — нет. Но если вы новенький, поясню — так поступает каждый. У меня хотя бы сложится впечатление, что я разговариваю с человеком, а не со стеной.
Он по–прежнему молчал. И уже когда шины заскрежетали по мостовой, также не произнёс ни слова, и я увидела, как улица привычно поплыла пред глазами моими. Только теперь не было в душе моей облегчения, что очередной день в гимназии кончился — страх медленными коварными лапами подкрадывался к моему горлу, норовя с силою сжать его. Я не раз слышала про истории похищения дочерей аристократов для получения выкупа, и теперь, когда мерное движение автомобиля постепенно набирало скорость, эта мысль всё сильнее и сильнее пульсировала в моей голове. Мы проехали не по той дороге, по каковой меня обычно возвращали домой, а свернули в какие–то закоулки, стали перемещаться меж кварталами с горящими вывесками, так что голова моя пошла кругом — я совсем запуталась. Я взяла было в руки телефон, но с ужасом поняла, что не могу теперь вспомнить ни цифры из нового номера Джека, а мой дом, тем временем, всё более и более отдаляется от меня…
Я не смела от страха сказать ни слова. Один раз я попыталась дотянуться до плеча вёзшего меня мужчины, но он моментально нажал на кнопку, и выскочившие из–за сиденья ремни безопасности с силою стиснули меня в районе живота и груди, чтобы пошевелиться было невозможно. А мы продолжали лавировать меж улочек, и в момент совершеннейшего исступления и паники я неожиданно и для него, и для самой себя крикнула, что хочу в туалет.
Он обернулся, и я успела различить тёмные очки на молодом лице и чёрные, собранные аккуратной чёлкой на лбу, волосы, а после мы резко остановились, чуть не врезавшись в проезжавшую мимо фуру. Я с трудом переводила дыхание. Оно смешалось от внезапности всего происходящего, от смерти, едва меня не постигшей, от затаённого моего похищения… И пока он отключал ремни и открывал двери, мне не сразу пришло в голову, что, в действительности, когда тебя похищают, тебе не дают возможности ни шагу сделать, а не то что в уборную отпускают, однако, несмотря ни на накрапывающий дождь, ни на крики водителя, я не стала оглядываться и уверенно зашагала вперёд. Горящие вывески магазинов всё не кончались — впрочем, я примерно представляла, в какой именно район перехожу, так как часто здесь находилась. Главной целью оставалось отогнать от себя водителя, чтобы он не стал хвостом, и двинуться в Общество, рассказать обо всём Ким и Джеку — вдруг дело не столько во мне, вдруг это самая настоящая слежка тех, кто прознал о нашем плане? Делая круг, я свернула к знакомой улице, слыша позади себя звуки шагов лакированных ботинок. Я не знала, получится ли отцепить от себя преследователя. Сунув руки в карманы, я нащупала в них несколько бумажек и вытащила одну. Никогда не разбиралась в картах города. Когда отец в детстве открывал предо мною электронные чертежи, с улыбкой — она возникала на лице его с каждым годом всё реже — указывая, где и какой район находится, я и то едва ли разбиралась, несмотря на то, что каждые дом и улица смотрелись как настоящие, и в небоскрёбах зданий забавно перебегали с этажа на этаж человечки, симулируя людей. В этой же сложно ещё и то, что она скомканная, и некоторые места из–за этого выделены белыми вмятинами. Плюнув на всё это, я смело двинулась вдоль улиц — не зря ведь я сюда столь часто захаживаю! Сначала перед глазами возникали знакомые здания, со временем знакомого стало меньше. Я шла не торопясь, но дороги назад уже совершенно не помнила — множество поворотов и различных закоулков… Я совершенно сбилась с толку, куда планировала идти вначале, остановилась, и мне вдруг стало совершенно ясно, что, в действительности, я шла, ориентируясь только лишь на свою фотографическую память, тогда как в районе Низших все дома похожи один на другой. Ветхие, старые, многие — нежилые. Одно лишь присутствие Джека рядом заставляло меня не бояться трущоб. К нелюбви к ним меня ещё с детства приучил отец, наказав не бродить в городе, где попало. А уж тем более в неизвестном направлении. Я оглянулась в поиске людей среди мокрой, заваленной мусором улицы, в итоге чуть не зайдя в тупик; побрела в противоположном направлении, стараясь двигаться бесшумно, хотя то и было сложно в сапогах на каблуках, и различила впереди себя дождь, а позади, шагах в двух — тёмную фигуру человека. Своего преследователя. Того самого водителя.
Он не торопился и шагал, будто кошка, зная наверняка, что мышь идёт точно в мышеловку, и ей никуда не деться, и от этих движений страх сковывал тело моё всё сильнее и сильнее. Мысли путали также и совершенно незнакомые мне места. Я часто озиралась по сторонам, а шаги становились всё медленнее и всё менее уверенными. И, вот чёрт! — я не помнила ровным счётом ни единого закоулка или бара здесь, несмотря на то, что Джек водил меня по сим местам с 14–ти лет! И в тот самый момент, когда пришла мне в голову эта мысль, я различила впереди, где единственный свет на всей улице практически сходил на нет, движение. Попыталась было осветить дорогу впереди себя, но сенсорный экран замигал и, забирая вместе с собою последний свет, медленно утонул во мраке вместе со всем остальным. По–прежнему были видны лишь неторопливо приближающиеся фигуры, и были слышны их весёлые голоса. Стараясь делать вид, что даже не только не слышала, но и не заметила их, я медленно повернула назад, туда, где плёлся за мною новый водитель, а тело, меж тем, дрожало — но ныне не от крупных капель дождя, которые, хотя и стали мельче и обцарапали своими холодными иголками всю гимназистскую одежду мою, которая смотрелась в этом — простите за тавтологию, месте столь неуместно, а от осознания, что по–настоящему меня ожидает при встрече с ними. И пока ноги мои скользили по лужам, я продолжала слышать позади громкие шаги по лужам, басистый смех, позвякивание чего–то тяжёлого. Всё смешалось в голове, но я продолжала идти, всё более ускоряя шаг. Какой–то злобный смешок — и вот один мужчина из компании схватил меня за руку и с силой повернул к себе. Я отвернулась и, кое–как вырвав руку, принялась бежать, думая, из какого переулка я сюда попала. Оторвавшись от звуков мужского хохота, я скрылась и осмотрелась. Впереди меня был только тупик — и более никого посреди этой темноты, кроме весёлых приближающихся голосов. Парни явно знали, где я нахожусь, а потому шагали уверенно, вразвалочку, ни на мгновение не сбавляя шага. Я уже различала их очертания в полнейшей темноте.
— Хэй! — раздался со стороны незнакомый мне голос. Я сжалась в стенку, но глаз не закрывала. Видела, как вся компания остановилась и глядит на того, позади них, какового им нельзя было различить из–за темноты, а мне — уж тем более. Самый, судя по всему, главный из них, послал окликнувшего их на местном наречии.
— Оставьте девочку в покое, — раздался им в ответ ледяной голос, и в мыслях у меня мелькнули те агенты, с каковыми по временам отцу приходится иметь дело. Обыкновенно лишь те из них, кого понизили, выполняют роль охранников — остальные следят за процветанием Империи, восседая в своих отделах, и ведут допросы, если поймали кого–то из бунтовщиков и участников митингов. Мои раздумья прервал выстрел, и я невольно вздрогнула, каким–то чудом заставив суметь себя не вскрикнуть, схватилась за голову и зажмурилась. Сердце норовило вырваться из груди, и в немой сцене, в полной тишине, явственно бы слышалось учащённое биение. Я не раз слышала звук стреляющего пистолета, и даже, благодаря Джеку, держала его в руках, но почему–то именно теперь страх, едва успевший отступить при виде возможного защитника, ринулся к моему горлу с новыми силами. Почти как в дрёме я различала, что один из банды кинулся на мужчину с пистолетом. Другой пригрозил ему какой–то вещицей — в слабом свете фонаря сверкнуло лезвие заточки, и лихорадка вновь забила меня. Пока мужчина с пистолетом дрался на кулаках, он незаметно подходил к нему со стороны, явно норовя не дружески поприветствовать его ножом. В то же время из темноты с разных сторон к нему наступали ещё двое. Моей задачей было отвлечь хотя бы одного из них, чтобы у человека с пистолетом было время, потому, не раздумывая ни секунды, я бросилась на самого главного из них, применив один из тех ударов, который, несмотря на всю разницу в весе, непременно сшибает человека с ног. Главарь банды был много выше меня и крепче как в плечах, так и в целом во всём теле, однако стоял ко мне спиной и преимуществ, по сути, никаких не имел. Я задела его ногой в районе колена, с силой схватив обеими руками за локти — от внезапности и удара по самой устойчивой опоре он должен был упасть в мою сторону, но мне бы хватило времени отпрыгнуть. Однако, совершенно не следуя тем правилам, что рассказывали мне на самообороне, он резко развернулся — но, надо отдать должное, с трудом сдерживал равновесие и лишь только ринулся в мою сторону. Напасть он не успел, однако заточка–таки резанула меня по плечу, и сильная боль, словно током, потекла по моему телу. Я упала, не думая о том, правильно ли падаю, потому что для того тоже были особые умения, с силой сжимая при этом плечо, потому что оно саднило и горело одновременно. Двое товарищей главаря, придя в себя от таковой внезапности, кинулись на меня, но времени на бросок им не дал мужчина с пистолетом. Раздалось два выстрела. Я вновь едва не вскрикнула, но слишком уж сильно от саднившей боли кусала губы. В свете фонаря стоял ещё один из банды, держа в руках пистолет. В отличие от того незнакомца, кто ради меня бросился на всю шайку, у этого оружие в руке дрожало, будто норовило вот–вот выскользнуть и помчаться прочь по переулкам. И одна, и другая пули, судя по всему, врезались в стену — уж точно не в мужчину, который стоял теперь и улыбался, глядя на дрожавшего парня. Он выстрелил в ответ, но не попал, и парень взвизгнул, продолжая еда–едва держать пистолет в руках и отходя в тень ближайшего подъезда.
— Парень, ты что, в первый раз стреляешь? — фыркнув, произнёс незнакомец. — Не боишься?
Он помолчал. Потом, секунды через две, постарался выстрелить ещё раз, но, видимо, не слушался курок, и, выкинув оружие, кинулся в ближайшую подворотню. Только успел мужчина закончить с ним, как обернулся, точно зная наперёд, что это его ожидает, к тому же самому главарю. Тот уже успел оправиться, но интересовала его не я, лежащая на асфальте, а незнакомец с пистолетом. Он даже не успел накинуться — тот резко приблизился и съездил его по морде, и я даже издалека услышала отвратительный хруст. Всё ещё слабо мигавший вдалеке фонарь осветил его спину, а потом и лицо, когда он обернулся, и мелкая дрожь уже не впервой за этот вечер неприятно погладила мою спину. Я не знала, чего боюсь больше: всего только что произошедшего здесь или этого растрёпанного человека, перепачканного каменной крошкой и чужой кровью. Пригляделась, сощурив глаза, и уже больше не сомневалась, кто передо мной.
Мужчина сунул ствол в карман, спешно отряхнул что–то со своих волос и лица и хрипло, немного запыхавшись, спросил:
— Ты как? В порядке?
Дождь припустил с новой силой. Незнакомец продолжал стоять в отдалении и глядеть на меня, и было бы странно не ответить ему теперь, когда я всю дорогу после гимназии приставала к нему с расспросами.
— Да, спасибо, — немного очухавшись, произнесла я слабым голосом. Теперь, когда свет полностью обволакивал его, я смогла разглядеть его чёрное пальто поверх костюма — видимо, он снимал его, когда мы сидели в машине. Как только он провёл рукою по лицу, я заметила на правой щеке небольшой шрам. Он, видимо, понял, что я разглядываю его, и наши глаза встретились. У него были серые.
Только теперь я поняла, что от холода голос охрип и, взяв сумку и откинув со лба мокрую чёлку, откашлялась и спросила следившего:
— Да, спасибо… Кто ты? На обычного водителя ты не особо–то похож.
Лицо его скривилось в усмешке.
— И это вместо благодарности? «Да, спасибо», — будто я отдал тебе бутерброд, а не спас жизнь? — однако он явно не зацикливался на этом вопросе, и мне стало спокойнее на душе уже оттого, что мужчина не ставит себя выше тех, кого не следует и не выражает напрямую свою самооценку. Он достал какую–то вещицу — когда она зажглась, я увидела карманный фонарик, и стал шарить слабым лучиком по стенам. И я, и он нашли взглядами только поколупанную и слегка покосившуюся табличку «Канал 14». И больше никакого адреса.
— Я звоню твоему отцу, — бросил мне он, зачем–то обговаривая каждое действие своё, пока копался в телефоне. — А ты оставайся здесь и жди машины. Не советовал бы я шляться тебе тут одной по ночам.
— А вы разве не водитель? — брови мои так и поползли вверх. Мужчина задумчиво взглянул на меня. И то ли я в тот момент раскрыла одну из его карт, то ли он посчитал меня попросту глупой.
— Был до сегодняшнего дня… — он оглянулся по сторонам. — Машина сейчас будет, Энн, и… — он собрался уходить, светя по сторонам фонариком — такой чересчур элегантный и строгий для этих захолустных домов и пахнущих мусором лабиринтов кварталов и закоулков. — Ты могла бы быть уже мертва, — добавил он, исчезая в ночной тьме.
Только в тот момент я вспомнила про плечо, однако порез был совсем неглубокий, и я лишь покрепче замотала его кофтой, дабы не шокировать никого видом крови. Как только фары проезжавшей мимо машины осветили тупик, в каковой я попала, я бросилась в неё, не обращая ровно никакого внимания на взгляд водителя. Уверена, меня встретит большой разговор с отцом, который наверняка уже с кислым и недовольным выражением лица поджидает меня дома, и множество мыслей, которые польются на меня после этой продолжительной беседы, как только я войду в комнату. Я в сомнении помялась у двери в наш особняк, который в детстве я считала неопределённо громадным и необъятным, а теперь едва ли отличаю от какого–либо другого дома таких же учеников гимназии, как и я. В нём, как и следовало ожидать, горел свет. Я неторопливо вошла внутрь, думая, как объяснить отцу, почему я шлялась ночью по трущобам.
Я благодарила бело–серый мир вокруг меня, и облака, иногда погружающие наш город в мягко–голубоватый свет, и гимн Империи, который мы поём в гимназии не перед каждым уроком, потому что некоторые учителя забывают об этом, что папку с документами я отдала сегодня Джеку — а значит, она непременно в сохранности. Мне было бы неприятно начинать разговор с отцом с обысков собственной сумки, но, к сожалению, этого было не избежать — даже когда мы были с Джеком, я не задерживалась в трущобах так надолго и не возвращалась никогда так поздно, как сегодня. В отличие от района Низших, у нас не существовало комендантского часа, однако это совсем не оправдывало моё позднее возвращение.
Отец был не у себя в кабинете, а в гостиной. Он чертил что–то, склонившись над планшетом, и, я могла поклясться — уж не знаю, кем был тот псевдоводитель, но он явно поведал ему обо всём; что он решает теперь, в какую гимназию меня перевести и до какого предела ограничить мой круг знакомых. Я некоторое время стояла в проёме двери, опёршись спиной о косяк, не решаясь сказать ему ни слова, а он, пускай и чувствовал моё присутствие, не поднимал головы.
— Энн, — наконец сказал он, по–прежнему не оборачиваясь. — Вот и ты наконец…
Сердце моё ёкнуло в груди. Голос его был мягким и обволакивающим, а от такового можно было ожидать всяких бед — не то что от грозного порыва, когда все слова уже выплюнуты, и весь гнев — выплеснут. Я же думала о дне, который из–за этого ненавистного хмурого дождя, сплёл в себе целых два. О том, как после столь долгой разлуки увидела Джека, о совещании, на каковое так и не попала, о Джейн, которую одним лишь чудом мне не привелось подвести и… и, как ни странно, том человеке, каковой весь день проводил за мной слежку.
— Энни, — мягко продолжал отец. Он смотрел на меня, и это заставляло покинуть омут мыслей. — Никогда — слышишь? — никогда не возвращайся больше так поздно.
Я обмерла и мгновение стояла на месте, не в силах и шелохнуться. Мысли роились в голове, будто пчёлы — даже жужжание их было схоже; не давали проходу, говорили — каждая, о чём–то своём и мешали, при том при всём, думать другим. А что, если у того псевдоводителя и нет вовсе связей с отцом? Что, если его не приставили ко мне в качестве слежки, и я была изначально права, решив, что он собирается похитить меня? Преступление в современной Империи — не редкость. Разница с теми формами государства, что были в нашей стране раньше, лишь в том, что теперь преступников ловят куда как быстрее и ловчее благодаря сплочённой работе агентов, сразу доказывая фактами и очевидцами их виновность. Или, может, тот человек и вовсе не причастен к преступникам — может, он как раз новый водитель и, увидев, с какими ужасами приходится сталкиваться на рабочем месте, порешил уволиться в первый же день? Тогда–то и ласка отца совершенно понятна — когда на работе не ладится, он никогда в жизни не приносит это настроение в дом, стараясь как можно сильнее смягчаться. Так или иначе, я решила в очередной раз почистить свой ноутбук — в последний раз я делала это на прошлой неделе, а, значит, там уже могло накопиться порядком неплохого материала для подозрений.
— Я очень устала сегодня, — улыбнулась я отцу. Не знаю, видел ли он ужимку на моём лице, и распознал ли ложь, но кивнул, и я, напоследок пожелав доброй ночи, удалилась. День был поистине невероятно длинным, и от него хотелось поскорее уйти и забыться. Я вытащила из ящика коробку с набором флешек разного цвета и вставила одну из них в ноутбук. Перестраховаться никогда не напрасно, тем более, если кто–то решил выяснить род моей деятельности. Создав несколько папок с поистине глупыми названиями, я забросила туда старые фотографии из жизни, которой у меня практически не было — а если и была, то в чересчур раннем детстве. Всё, что удалось мне накопить от Общества, я отправила на жёсткий диск, в запароленный архив. Ни одному агенту слежения не составит труда разгадать пароль, но если папки не будет на компьютере, не придётся и ничего вскрывать и отгадывать. В последний раз, перед тем, как лечь спать, я бросила короткий взгляд на веб-камеру — мы так и таращились друг на друга, точно гипнотизируя один другого, пока я не задвинула на ней увеличивающую расстояния шторку.
***
Джек не объявился ни на следующий день, ни после. Обыкновенно он даёт знать о себе сразу же, как только наступают выходные, однако ныне у Общества было ответственное задание, и я прекрасно это осознавала, так что не надеялась ни на звонок от Ким, ни на «голубиную весточку» от молодого человека. Я села в машину и равнодушно уставилась на виднеющийся лоб водителя. И вдруг поймала себя на том, что ищу в нём черты того человека, которого встретила в пятницу. — Том, подскажи, а у нас тут новых водителей не было? — как бы между делом поинтересовалась я у него, когда мужчина любезно, но не слишком, говорил о погоде, наблюдая непрестанный дождь за окном лимузина. Томас в ответ дрожащей рукой дёрнул стекло, чтобы видеть мои глаза. — Нет, мисс, — произнёс он после короткого молчания. — Вы ведь знаете… — Да–да, пока не проведут миллион переговоров с отцом, потом — не пройдут испытания, не поездят с ним и со мной по районам одновременно — никого на работу и не примут, — повторила я выученный урок, закатывая глаза. Том молчал. И это молчание было теперь для меня подозрительнее всего. Да, я знала правила. Как и он, и отец, и все нас окружающие. Но вряд ли бы Тони в ту пятницу просто так пустил за руль какого–то незнакомца. С третьего урока гимназии я сбежала. Смутно помню, как мне это удалось — кажется, я проглотила сразу две припасённые таблетки разом, и мне стало так плохо, что охранники позвали педагогов, те — врачей и, в итоге, все сошлись на том, что мне незамедлительно следует отправляться домой. Я заверила собравшуюся компанию, что меня ждут у гимназии, а сама направилась домой пешком. Не знала, ни зачем сбежала, ни куда толком иду — ведь рано или поздно Том приедет меня встречать после уроков и прознает этот обман, однако сейчас для меня наиболее важным было чувство свободы, когда можно было дышать полной грудью. Только успев успокоиться, я вдруг прислушалась, различив шорохи позади себя. Замерла у ближайшей стены, пытаясь дышать медленно и менее громко, но знала наверняка, что это не поможет — вероятно, я и увижу преследователя, но разобраться с ним никак и ничем не смогу. И стоило мне остановиться, прислонившись спиной к стене, поднимая голову вверх, к небу, и выдыхая в него слегка морозный воздух, как я поняла, что совсем никто, в действительности, за мной не шёл. Ни одного шага, шороха и намёка на дыхание не было слышно. Невзначай мне вспомнилась встреча с моим преследователем, как спас он меня из нападения в трущобах, а после осведомился, хорошо ли я себя чувствую… И я осознала, хотя и неожиданно для себя самой, как сильно хочу, чтобы он оказался здесь же рядом и вновь спас меня, ныне — от постигшего меня одиночества. У богатства существует не одна только проблема. Одни называют таковой завистников и врагов, другие — нежелание людей дружить, третьи — излишнее самомнение и эгоизм. Но в действительности причина одна, и это — одиночество. Только узнав, что я — Энн Макк, дочь главного советника Империи, каждый ученик, точно наученный какими–то приёмами заранее, отвернулся от меня, не желал ни в какую идти на контакт, и, в конечном итоге, когда раз, два или три такое повторятся, начинаешь постепенно к тому привыкать. Как и ко всему в жизни. Может, оттого Система и гнобила меня, не давала жить спокойно, будила посреди ночи — что никогда в жизни, начиная с самого детства, рядом со мною не был отец, а мать свою я и в помине не знала? Может, оттого только и родилось восприятие, дабы поскорее уничтожить её, искоренить и дать миру выздороветь? Система заставляла людей вступать в брак в 18 и умирать до 80–ти, чтобы не быть одинокими, но никто ещё не задумывался, что именно по этой причине они одиноки и были. — Мисс, — прервал мои размышления голос рядом, и в первое мгновение я вздрогнула, однако, увидев Тома, немного успокоилась, хотя, в общем–то, и представления не имела, что он здесь делает. — Мисс, вы… — Освободилась пораньше… Том, прости, — чуть не захныкала я, будто ребёнок, умоляющими и виноватыми глазами глядя на него. — Совсем забыла тебя предупредить. Ты ведь.? — Ничего не передам мистеру Макку, — непроницаемым тоном отвечал тот, но я знала, что, несмотря на всю холодность его, у Тома невероятно доброе сердце. Оторвавшись от стены, я неторопливым шагом двинулась к лимузину, ощущая себя ребёнком, которого едва–едва могут оторвать от лавки с видом на прелестные игрушки, и вдруг ощутила позади себя взгляд. Обернулась — но заметила только мелькнувшую в отдалении тень. И, как ни странно, на душе стало тепло и легко. Я понимала, что он видел меня в то самое мгновение, когда я особенно нуждалась в этом, и слышал, при том при всём, все мои мысли, каковые так и норовили вырваться наружу и непременно перенестись в слова. С Джеком у меня никогда не было такой душевной связи. Никогда.***
Пользуясь старой доброй почтой — ведь телефонам такие дела нельзя было доверять уже потому, что агенты использовали элементарную телепатию, чтобы прослеживать чужие исходящие сообщения и звонки, да и, ко всему прочему, в гимназии их отбирали сразу же при входе, я написала Ким, что подозреваю, что за мной началась слежка, а потому едва ли появлюсь в Обществе в ближайшее время. Боялась привести с собой хвост, а вместе с ним — множество интересных вещей отцу о своей биографии, о части которой он ещё не только не знает, но и близко не догадывается. Проделывала я это на самом лёгком по моему и многих учеников мнению — уроке информатики. Мистер Ньют был не только замечательным преподавателем, но и невероятно понимающим — вот уж не знаю, намеренно он поступал так или сам по себе был рассеянным. Сославшись на то, что у меня выпала ручка из рук — хотя никто кроме меня в классе уже давно не пользовался письменными принадлежностями, я полезла под стол и написала послание на заранее брошенном туда клочке бумаги. Такие свёртки долго не живут и уже под воздействием сквозняка из окна отправляются на улицу. Там их встретит кто–кто из охраняющих гимназию агентов, непременно и с явным удивлением проследит за листком, каковой долгое время — а может, если он молод, то и никогда — не встречал в жизни своей, и отправит в ближайший мусоросжигатель. Молочные чернила, впитанные в грифель ручки, растворят белоснежное послание в окне ближайшей свалки, и Джек или кто–либо из Общества, проходящий мимо, непременно увидит их в окне, как любимую и желаемую книгу на витрине книжного магазина. План был не прост, но всё должно было получиться. Я бросила ручку под стол и принялась с силой пинать её ногами, делая вид, что пытаюсь вытащить из–за стола. — Мисс Макк, поднимите, пожалуйста, то, что у вас упало, и не мешайте другим на уроке, — устало прикрывая веки рукой, произнёс мистер Ньют. В голосе его ощущалось раздражение и утомление, и я без лишних колебаний полезла под стол, намереваясь осуществить задуманное. Поднимаясь, я видела, как уметается прочь оставленный мною клочок. Я считала, что послание должно непременно донестись до Общества. — Мисс Макк, — позвал меня мистер Ньют, когда ученики, будто участвуя в каком–то эксперименте, под воздействием звонка машинально сорвались с мест, даже не дождавшись указа учителя. Я собрала все лежавшие на моём столе материалы: электронный учебник в глянцевой розовой упаковке, чтобы техника, если что не промокла под дождём, и ручку, каковой на столах ни у кого не было, впихнула в сумку и подошла к преподавателю. На моём лице, вероятно, читалось недоумение, потому что и он слегка смутился. — Мисс Макк, я не задержу вас надолго. — Извольте, сэр, потому что сейчас время приёма пищи, — почти с укором заявила я. Время приёма пищи нельзя было нарушать никоим образом — это почти как неповиновение выпивать таблетку перед каждым уроком. Мистер Ньют кивнул, осознавая важность только что мною сказанного. — Да, конечно, мисс Макк, лишь хотел спросить вас… Этот предмет… Я перестала прятать ручку, которую всё это время от нервов вертела между пальцев. И тут же поймала себя на мысли, что, несмотря на правила, сама не принимаю таблетки перед уроками вот уже две недели. Нервозность от этого стала чрезвычайно расти, пускай я сама иногда того и не понимаю, а фокусировка на уроках иногда пропадает и вовсе, и все стремления к знаниям и благам Империи занимают мысли, мысли, мысли… Я повертела головой. Если уж мистер Ньют заметил это психически нездоровое движение, то что же стоит гимназистским психологам? Опасность была и в другом. На правах педагога мистер Ньют легко мог забрать у меня ручку и удостовериться, что в ней не обычные чернила — писать старыми принадлежностями не запрещалось, просто было немного странно ныне, а молочные. Это навело бы его на своеобразные мысли. Я собралась было, понурив голову, начать объясняться и умолять, чтобы он не отводил меня к охранникам и другим педагогам, однако профессор неожиданно улыбнулся и ловко вытащил ручку из моих рук. Сердце моё с невероятно огромным рвением нырнуло в пятки. Толстая, неудобная, чтобы её держать, да ещё и оставляет от себя следы на пальцах — представить не могу, как раньше таковыми вещами было удобно писать! Однако как–то в детстве я всё же научилась это делать, к огромному изумлению отца. Он просил бросить меня это занятие, и я и вправду навсегда отбросила от себя всякие древние письменные принадлежности… Навсегда до сего дня. Мистер Ньют поправил очки, оглядывая предмет, и снова улыбнулся. — Часто пишете? — осведомился он. — Нет, — честно призналась я, качая головой. На лице преподавателя вновь возникла улыбка, и это ошарашило меня ещё больше. Теперь казалось, что таблетки здесь не принимаю не одна я. — Удивительно, — бормотал он. — Удивительно, что она не просто ещё у кого–то есть, а ею даже временами пользуются! Я уж считал, что с новыми технологиями не учат рукописному ремеслу. — Не учат, сэр, — осознав, что педагог сделал паузу, и я могу говорить и не перебивать его, отвечала я. — Я сама так захотела. — Разве вам мало электронных тетрадей? — его брови взмыли вверх. Теперь он изучал не ручку, а меня. — Ведь там уже всё написано — остаётся лишь сложить всё в слова. Разве не трудно выводить буквы самой? — Бывает трудно, сэр, но я стараюсь, — всё также честно отвечала я, а потом внезапная догадка осенила меня, и я чуть не вскрикнула: — Подождите, так вы.! — Верно, хотя того и не скажешь по моей внешности, — весело улыбнулся молодой человек, опуская взгляд. — Мне 55, мисс Макк, и я многое познал за время своего существования. Я замерла. И если до сего момента я, до крайности заинтересованная любознательностью преподавателя, не могла отвести от него взгляда и закончить беседу, то ныне — тем более. А он продолжал улыбаться, немигающим взглядом оценивая мою реакцию. — Так значит вы прошли… — Тс, не кричите вы так на весь кабинет, — улыбнулся мне он. — Да, я прошёл перемолождение, и уже не один год прошёл с того момента. Я так и ахнула, но не произнесла больше ни слова. Перемолождение считалось привилегией элиты, а из преподавателей в эту категорию входили разве что самые опытные. Империя помогла нам искоренить страшные болезни. Мы победили различные эпидемии, вирусные инфекции, синдромы, рак и даже фобии. За всё это мы должны были платить лишь одним — непременной женитьбой в 18 с партнёром, с которым последует сохранение чистой крови, и смертью в 80 — в возрасте, когда все жизненные ценности обыкновенно уже достигнуты, и человек не может больше послужить на благо Империи. Однако не так давно, когда мне было ещё лет пять, Империя нашла и иной способ сохранять ценные кадры, не убивая их — терапия перемолождения. В основном оно было выгодно тем, кто уже далеко не первый десяток живёт на этом свете: политикам и экономистам, которые прошли Войну и знали, что ждёт мир в случае краха Империи — а ждёт его непоправимое зло и кровопролитие. На втором месте после них в числе обязательно проходящих процедуру стояли врачи, охранники и агенты, без каковых порядок в Империи навсегда бы потерялся. И только после возникали своеобразные исключения — как, судя по всему, в случае мистера Ньюта. — Понимаете ли, мисс Макк, профессия информатика сегодня тоже довольно–таки востребована, ведь кому, как не нам, учить гимназистов писать и читать? — Значит, вы прошли Войну? — я была уверена, что в глазах моих зажглись искорки, которые, как говорил Джек, каждый раз являются у меня признаком вовлечённости во что–то поистине интересное. А ещё — до невероятных размеров расширились зрачки. Однако тут мистер Ньют махнул рукою, и мы оторвались друг от друга, как громом поражённые. В кабинет широким шагом, при этом что–то крикнув, вошёл декан. Не обращая на него ровно никакого внимания, будто только что мы не прервали столь сокровенный разговор, мистер Ньют вдруг перестал улыбаться и обратился ко мне с обычной строгостью, присущей каждому педагогу: — А теперь вам пора, мисс Макк, потому что я итак довольно задержал вас от времени приёма пищи. Не забывайте, что тренироваться в письме, — он особенно выделил это слово, — следует каждый день. Тогда — и только тогда, вам станет понятно, как правильно держать стилус и под каким углом это будет удобнее. Прощайте. Я спешно кивнула головой и, почти вынырнув из–под руки подошедшего декана, бросилась прочь из кабинета. Сердце быстро колыхалось в груди, но уже не было и речи о том, чтобы пойти на приём пищи и постараться успеть на следующий урок. Я оглянулась по сторонам, поймав испепеляющие меня взгляды охранников, и осознала теперь, сколь подозрительно выгляжу, стоя посреди огромного гимназистского коридора. По обеим сторонам от входа вели на верхние этажи две белые мраморные парадные лестницы, кое–где испещрённые следами старости. Охранники стояли напротив них, а ещё двое — напротив входных дверей. Они могли выпустить меня из гимназии, не спросив ни слова, но что будет после мне — не от них, а от педагогов? Я быстро скользнула к одной из лестниц, крепко прижимая к себе сумку с электронными принадлежностями и старым, практически древним, артефактом внутри. А в голове всё билась, точно нервная птица в клетке, давно, судя по всему, не посещавшая психолога, одна только мысль: «Неужели и мистер Ньют тоже перестал принимать таблетки?» Я не помнила толком, как добиралась домой в тот день. Знаю лишь наверняка, что, как обыкновенно, на лимузине, но, при том при всём, совсем не припоминаю, как выходила из гимназии, навстречу статуе великого Рейгана с приподнятой рукой, как вприпрыжку спускалась по ступенькам, так что дрожала на плече сумка, и какие мысли овевали меня в тот момент. Я встала с кровати, подсела к ноутбуку и решила проверить почту, но, конечно же, ни одного письма там не оказалось. Те, что были посланы когда–то Обществом и Джеком, я удалила ещё на прошлой неделе, проверив и папку «Удалённые», и «Спам». Теперь предо мной красовалась наполовину чистая страница с редкими сообщениями от гимназистов моей группы, где мы обменивались домашними заданиями. Помимо того, я раз десять проверила защиту, каковой пользовались в Обществе. Я знала, что за домом главного советника Империи будут непременно следить. Смотреть за ноутбуком моим и моего отца, наблюдать за нашими передвижениями в интернете и даже в доме — на каждом этаже находилось по одному–два охранника. И это не считая прислуги и дворецкого, а также других людей из прислуживающих, которые, так или иначе, могли появляться в доме. Но всё то было для безопасности. А теперь, когда, оглядываясь краешком глаз на улице, я слышала чьи–то вздохи и шаги, я не на шутку осознала, что за мной по–настоящему следят. И уже не по–хорошему. С каждым днём я убеждалась в том всё больше. А однажды сервер не впустил меня в почту из–за какой–то «чистки» и «технической ошибки», так что пришлось прибегать не к самому приятному способу — режиму инкогнито. Программу установило мне Общество и, когда я её активировала, она сильно портила ноутбук, и он замедлялся. А после Общество, опасаясь слежки с моей стороны, установило мне ещё и антивирус. Приложение позволяло скрывать от следящих за моим и отца устройством те файлы, которые мне не хотелось им показывать. Именно так удавалось долгое время скрывать от отца свою связь с мятежниками. А ныне, когда я в полной растерянности проверяла антивирус, мне казалось, что кто–то читает мои файлы, и для него они совершенно не скрыты… Я дёрнула шторку камеры, и она предъявила моему взору большую круглую выемку и чёрный кружок внутри неё. В таком положении «вебка» обыкновенно даёт знать, что выключена, однако… — Привет, — неожиданно и для царившей в комнате тишины, и для себя самой произнесла я. — Я, честно говоря, хотела поговорить с тобой. Да, с тобой, — улыбнулась я, вновь переводя взгляд на веб–камеру, точно убеждая сидевшего за ней человека, если таковой там был, что я обращаюсь именно к нему. — С тем, кто сейчас сидит за экраном. Не знаю, видишь ты меня или нет… Состоится ли вообще разговор. Я собиралась ещё почитать, честно говоря, да и уроки… — я поймала себя на мысли, что принимаюсь нервно ёрзать на стуле и нести чушь, будто для слушавшего каждое моё слово и вправду имело смысл. — Проблема как раз в том, что каждый раз я придумываю для себя подобного рода отмазки, какими бы они ни были. Возможно, отсюда и возникают проблемы в общении с людьми. Изначально мне кажется, что они виноваты сами, что каждый из них — избалованный своими богатыми родителями ребёнок, что им и дела нет ни до кого, в том числе и меня. А после я понимаю, что дело, на самом деле, во мне. Ведь это я — я сама, хочу укрыться в себя и из–за этого начинаю что–то придумывать — в том числе, и такие отмазки. Настоящую цель, настоящую причину ты тут же скрываешь в себе. Ты даже сам себе не хочешь в том признаваться — это настолько глубоко нужно в себя вкопать! Но причина всегда одна, просто ты её наслаиваешь ещё столькими причинами, что она становится прозрачной, едва заметной, оттого, что уходит глубоко на дно. А отмазки — это как раз–таки нежелание показать эту самую причину… — я встала с места, оторвавшись от разглядывания потолка в своей комнате, и взгляд непроизвольно упал на камеру. Если бы я говорила сейчас с реальным человеком, между нами повисла бы точно такая же тишина, ведь люди не так уж любят умные мысли: во–первых, они заставляют сильно задумываться и подолгу переваривать услышанное, а, во–вторых, в определённый момент им хочется, чтобы до этих мыслей они дошли сами, а не со слов своего собеседника. — Почему я сижу и разговариваю с монитором? — вдруг усмехнулась я. Смешок вышел нервным. — Потому что… Потому что, наверное, пустой экран — это пока единственный, кому не нужны отмазки, — я снова обернулась к раскрытому ноутбуку с непривычно зиявшей в нём пустотой в месте веб–камеры. Когда на ней была шторка, он казался закрытым и глухим. — И кто слушает. А почему не слушают другие… Нет, совсем не потому что они не хотят слышать — просто каждый слушает себя. Так или иначе. Даже когда ты слушаешь другого человека, ты делаешь о нём выводы исходя из того, что услышал в себе. Каждую секунду, каждое мгновение, каждую мельчайшую частичку нашей жизни мы слушаем только себя. Даже если ты человек светлый, тёплый и радостный, ты ко всем тянешься, и к тебе все притягиваются, ощущают от тебя какую–то энергетику и что–то исходящее у тебя изнутри, ты всё равно слушаешь только себя. Ты действуешь так, как хотел бы, чтобы обращались с тобой другие — очень известное правило жизни. А когда разговор — это ты и экран и, возможно, кто–то, кто сидит сейчас за ним — не знаю, — помявшись продолжила я после некоторого молчания, — не точно, — школьная форма, которую давно пора было переодеть, слетела с плеч, — я хоть и закрыла камеру, но ещё ни разу не получала уведомлений о каком–либо внешнем присутствии — так или иначе, это разговор двух. Не трёх, а именно двух. Когда мы разговариваем обычно с людьми, это разговор четырёх. Потому что, разговаривая с другим, ты продолжаешь слушать себя. А тот человек, — слова лились сами собою, когда это внезапная догадка озарила меня. Я ощущала от них, таких свежих и только что выдуманных мыслями, жар на своих щеках, — себя. А сейчас это разговор двух. С одной стороны, это ужасно. Кто–то называет этот разговор одиночеством. Кто–то — уходом в себя. Но мне кажется, это не то чтобы ужасно, страшно или жутко. Иногда это хорошо и помогает понять себя, а иногда это помогает сосредоточиться на том, что ты всё–таки должен слушать не только себя, но и кого–то другого. Ведь пока ты слушаешь себя, ты не слышишь ничего, что происходит вокруг тебя. Даже твоя жизнь пролетает мимо. Да, ты чувствуешь её вкус. Не существуешь, а живёшь. Но почему всё же мы слушаем только себя? Дело ведь в нашем эгоизме. Наше «я» всегда пытается прорваться куда–то наружу. Мы настолько все самолюбивы, что врываем себя куда ни попадя, лишь бы нас заметили. При каждом разговоре, действии и поступке мы каждый раз пытаемся впихнуть своё эгоистичное «я». И когда идёт разговор вдвоём, грани между твоим «я» и тобой растворяются. Вы становитесь одним целым. При разговоре с реальным собеседником говоришь сначала ты, потом — твоё «я», после — собеседник и его «я». Так вы сидите и вчетвером общаетесь — но это всё метафорично, конечно. А здесь практически нечто выходит из тебя, чтобы поговорить. Мы все пытаемся это понять в себе. Именно потому люди и говорят, что не понимают других — им сначала себя бы хоть понять. Но не оттого, что это «я», это нечто — душа или сознание; напротив, это практически твоя «Тень» по Юнгу. Это переключатель, за который отвечаем не мы. В какие–то моменты мне кажется, что это выпускается у меня наружу против моей воли — не в агрессии или нервах, а именно в каком–то инородном мире. Я понимаю, что есть нечто, чего я о себе не знаю… И если уж не знаю я, то что говорить о других? — я выдохнула. Я поняла, что совсем не могу сосредоточиться на чём–либо ином кроме этих размышлений и всё ещё стою не переодетая посреди комнаты. Легко сбросив нижнее бельё и надев домашнюю одежду, я вдруг обернулась, испепеляемая взглядом веб–камеры, решая теперь, есть ли кто–то за ней, но после только качнула головою, отбрасывая от себя ненужные мысли: — Гимназистские психологи верно вторят в один голос, что таблетки следует пить перед каждым уроком, потому что частое времяпровождение перед техникой и стресс от переутомления непременно дают о себе знать, расшатывая нервы! — я понимала, что теперь, в отличие от предыдущей речи, говорю будто бы совсем не я. Точно я только читаю параграф из электронного учебника, повторяя урок перед тем, как выйти отвечать его к доске. — И всё же, — продолжила я вслух свои мысли, — таблетки необходимы именно для того: чтобы не было этого наваждения. Они помогают сфокусироваться на одной лишь учёбе и не думать о чём–либо другом. Мистер Ньют перестал пить таблетки и теперь говорит какие–то несуразные вещи. А я не принимаю их всего несколько недель и уже ощущаю, как дурно на меня это влияет, — я вдруг со злостью обернулась к ноутбуку. — Разговариваю с монитором! Отец, узнав об этом, никогда бы во мне не увидел будущее Империи! — с этими словами я резко захлопнула устройство и пошла готовиться ко сну.
