Десять причин моей ненависти

Ólafur Arnalds (feat. Arnór Dan) - So Close

      Пятое, за что Шоя ненавидит Йо-ку, оказывается невозмутимость последнего. Его изучающие взгляды, плавно переходящие с одного опоздавшего согруппника на другого, полны понимания. Он многозначительно хмыкает, когда видит на обоих вещи с высокими воротами и длинными рукавами, что в столь солнечный и погожий день просто нелепо. Видит и молчит, не снимая с лица ехидной улыбочки. Сам он, расхаживает по залу — месту грядущего выступления — в растянутой серой майке, что не скрывает ни худощавых ключиц, ни виднеющихся на них свежих царапин. Шоя почему-то уверен, что следы от миниатюрных коготков принадлежат Юуки. Его вновь накрывает той волной нещадной апатии, что была так сильна ещё вчера. Она никуда не делась, просто коварно отступила на время, чтобы набраться сил и ударить вновь. По живому.       Он игнорирует предложения Татсуи спуститься в холл и выпить кофе, он игнорирует предложение Кея не быть дураком, хотя таковым себя и чувствует, когда погрустневшее личико драммера уже не поворачивается больше в его сторону. Тот, увлечённый разговором со стаффом, больше не настроен разыгрывать из себя милого влюблённого мальчика, в глазах его горечь, а на лице — равнодушие.       — Очень разумно, Шоя. Крайне разумно, — басиcт уже не уверен принадлежит ли этот голос Кею или же его совесть говорит донельзя знакомым голосом. До выступления более шести часов многочисленных подготовок и десяток шансов поговорить с обиженным Татсуей. И столько же возможностей эти шансы упустить, что Шоя и делает благополучно, буквально ощущая, как время сухим песком просыпается сквозь пальцы, царапает их. Но он всё равно старательно избегает прямого контакта с барабанщиком, даже когда, казалось бы, в составе ритм-секции сделать это практически невозможно. Он отмалчивается, отговаривается краткими-односложными и вообще ведёт себя так, будто бы не он ещё прошлой ночью так самозабвенно выцеловывал молочно-белые ключицы, что скрыты теперь под плотной тканью бежевой водолазки.       — Дурак ты, Шоя, — Йо-ка, нарочно найденный музыкантом в курилке, кажется до одурения красивым. Растрёпанный и тоже наверняка не выспавшийся, он так прекрасен в своём безразличии к Шое, да и ко всему миру, что утолённое желание, вновь сполна даёт о себе знать. Один только вид нежной кожи обнаженных запястий, заставляет мужчину сходить с ума от предстающих в голове картин, где каждая следующая пошлее другой. Вот он вжимает податливое тело в гладкость прохладной стены. Вот прикусывает сладкую жилку, что пульсирует на шее встревоженным ритмом. Вот приникает к чужому рту пальцами, позволяя мужчине вбирать в рот фалангу за фалангой. Пошло. Влажно. Неотрывно смотря в глаза Шое. — Хватит на меня так пялиться. Неловко.       — Прости, — Шоя отводит взгляд в сторону и закуривает, но секундами ранее, он видит как Йо-ка первым разрывает зрительный контакт. Вокалист в смущении бездумно изучает грязные разводы на полу, будто бы действительно способен был мгновениями ранее забраться в голову Шои и увидеть там все его откровенные мысли. И тоже прожить их, за один только вдох. Басист видит это. Чувствует. И ему бы всё списать на собственную паранойю, но вместо этого его подмывает спросить, как понравилось мужчине увиденное. Понравилось ведь — тут он не сомневается, только лишь на пару секунд забывая, что ему всё причудилось, и Йо-ка на самом деле ничего не видел. Пусть и знает, достаточно, чтобы обходиться без красочных иллюстраций, к чужому помешательству.       И, тем не менее, это глупо, это ужасно и обидно невыносимо, но Йо-ка так кстати смущается, что Шоя просто не может не ненавидеть этого человека, за его… скромность? Скромность! Это даже звучит глупо, в обращении к человеку, чей дар — с одного полувздоха и полувзгляда заводить тысячные толпы фанатов. И это не может быть всего лишь умелым построением образа. Шоя знает — все эти вокалисты всегда лукавят, но сами ведь любят так часто твердить о том, что на сцене они становятся собой. Это не просто игра, но Шоя всё равно недоумевает, как пошлость и скромность могут так гармонично сожительствовать в одном человеке? И ответ не находится, даже когда он подходит ближе, тушит так и не раскуренную толком сигарету о блестящий металл и покорно ждёт, когда Йо-ка стряхнёт пепел со своей порции яда, и последует его примеру.       Но тот медлит нарочито, растягивая последние затяжки ровно также медленно, как находящимся при смерти людям свойственно пытаться растянуть последние мгновения истлевающей жизни. Он всё ещё смотрит в пол, но теперь, кроме грязи и потрескавшегося кафеля, видит чёрные носки чужих вычищенных до блеска туфель. На фоне серости неровной кладки, они кажутся двумя нелепыми улыбочками, которых сейчас так недостаёт лицам обоих молчаливых музыкантов.       — Чего ты хочешь от меня? — Йо-ка нарушает тишину первым. Потому что больше нельзя — не получается молчать также безнаказанно, чтобы не чувствовать при этом крепкой ладони сжимающей сердце, где-то там, в подреберье. Ему жаль, искренне жаль, но от этого только хуже. Обоим. — Хочешь, я больше не буду наведываться к тебе со своими припадками одиночества? Хочешь? Хочешь, я буду вести себя так, что ни одна живая душа не узнает больше о моей личной жизни? Хочешь?! Хочешь, мы отменим весь этот дешевый фансервис и станем наконец-то серьёзной группой, не пользующейся этими грязными приемчиками для фанаток-подростков?       А Шое не хочется ничего. Разве что раствориться в этом тихом голосе, что норовит сбиться от волнения на каждой фразе, но такое не просят. Такое нельзя просить, да и вообще признавать, даже если очень хочется. Поэтому с губ срываются совершенно иные просьбы робким-слабеющим:       — Не отнимай то, что есть и просто дай мне надежду, — шепчет слишком уж тихо, но он практически нависает над Йо-кой, а оттого тот слышит каждое его слово отчётливо. Беззлобно и невесело усмехается, касаясь чужой руки, и уже не прикрывается больше ненужной сигаретой.       — А ты не думал, что давая тебе надежду, я заберу всё остальное? Даже то, что ты пока ещё не ценишь как следует, — Йо-ка старается как можно более точно передать смысл своих ощущений, облекая те в слова, и ему это даже удаётся, но его не слушают. Целуют легко, чуть приподнимая подбородок пальцами. И Шоя, конечно же, в этой близости, не придаёт значения скрипу приоткрывающейся двери.       Да и Татсуя задерживается в приоткрытом просвете совсем недолго, спешно отводит взгляд, чтобы ни один из музыкантов не мог прочитать в нём всей боли и разочарования, что быстро скапливается влагой в уголках глаз. Он бросает просьбу помощников о надобности обоих музыкантов в зале для проверки освещения и спешит скрыться в противоположном от сцены направлении. Его шаги довольно быстро стихают в пустом коридоре, но ещё долго отдаются эхом в груди басиста.       — Что стоишь? Догони его! — Йо-ка, не жалея, отталкивает от себя мужчину и идёт решать возникшие вопросы самостоятельно, предполагая, что у дурака-Шои и своих сейчас будет немало, но тот идёт следом. Он не подходит к Татсуе всё время до концерта, вовремя и после, когда комната общей гримёрки кажется тесной до невозможности. Стены давят со всех сторон, но ни столько совестью, сколько жалостью.       Шоя понимает, что поступает правильно, даже когда через неделю рутинной работы их отношения не меняются. Точнее они стабилизируются до привычных дружественных, что могли бы быть без признания Татсуи. И в этот миг, Шоя вновь ненавидит Йо-ку, за то что с ним такой трюк не пройдёт, не получается его — идеального до божественности, так просто опустить вновь до приятельских отношений. И даже если это, по большей мере, только беда самого Шои, скапливающаяся на мозолистых кончиках пальцев ненависть оседает и в его партии, в удары, что терпеливо сносит покорный бас, раз за разом. Шоя наигрывает мотив новой песни яростно, чуть быстрее, чем требуется, сбивает с толку старающегося под него подстроиться Кея и всю репетицию разом превращает в сущий хаос, заставляя и Татсу недоумевающее искать ошибки в себе. А Йо-ка на всё это представление лишь улыбается растеряно, так невинно, так по-ангельски чисто, что Шое хочется разбить эту улыбку в кровь, намеренным ударом руша привлекательный изгиб пухлых губ. Восьмое, за что Шоя ненавидит Йо-ку, так это за улыбку святого, на дьявольских устах. Таких невозможно желанных, что разум затмевает это желание. Но он сдерживается, потому как причинить боль Йо-ке, значит убить себя. Этот гнев, эта ненависть так двояка и очевидно противоречива, что Шое не остаётся ничего иного, кроме как взять себя в руки и первым извиниться перед всеми.       — Как бы там ни было, я постараюсь впредь быть более внимательным музыкантом для всей группы. Для каждого из вас, — последнее, несмотря на старания, звучит так, будто бы предназначено одному человеку. И каждый присутствующий знает, кому именно.       А спустя бесчисленный скоп прожитых дней, Шоя совсем не ожидает встретить на пороге своего дома Йо-ку. Тот непривычно измят и потерян даже для самого себя, впадающего временами в глубокую меланхолию, что на грани депрессии. Он смотрит сквозь и пытается прикурить очередную сигарету. О том, что та — подрагивающая в пальцах — далеко не первая, говорит стойкий запах дорогого табака, идущий от мужчины. Он даже перебивает аромат алкоголя, что распознаётся чуть позже, когда вокалист проходит в квартиру и падает в чужие объятия, споткнувшись о брошенную у входа обувь.       — Я обещал не приходить к тебе, но… так уже вышло, что больше мне пойти некуда, — Йо-ка говорит куда-то в грудину Шои, ничуть не находя подобный факт странным. Он чуть льнёт вперёд, чтобы занять более стойкое положение и жар его дыхания переходит на шею. — Поругаться с девушкой в тот же день, когда и с Юуки, ну не здорово ли? Пустота квартиры убивает.       — Понимаю тебя, — и Шоя действительно понимает Йо-ку. Да и Юуки понимает, и девушку, что наверняка не выдержала чужого тяжелого характера и плотного графика. Он не понимает только себя, умудряющегося ненавидеть в Йо-ке и его беспомощность, это чёртово умение быть пьяным, разбитым, но всё таким же привлекательным, что хочется сжимать его в объятиях и никогда никуда не отпускать. — Пройдёшь?       — А можно? — в глазах напротив полнейшая уверенность в том, что нельзя. Йо-ка как никто другой знает, что обнадёживает Шою своим появлением, но его квартира действительно непривычно пуста, как и сердце. А дом Шои наполнен уютом точно витающими в воздухе надеждами.       И Шоя не отвечает. Лишь выпутывается из оплетающих его талию рук и бормочет что-то о надобности приготовить для гостя ванную. Свежие полотенца, халат и ещё тысячу мелочей, лишь бы только собраться с мыслями и взять себя в руки, не давая глупой надежде вновь заползти в сердце. Он так долго возится с настраиванием воды, что даже не замечает, как гулкие переминания у порога сменяются тихими шлепками босых ног. И объятия на этот раз накрывают со спины. Совсем не интимные, благодарные, как и голос Йо-ки, дрожью разливающийся по ключицам.       — Ты такой хороший, самый лучший и самый настоящий друг на свете, — эти слова греют душу и умудряются залатать свежие раны, которые сами же и наносят своим пронзительно-крепким теплом. Йо-ка всё сильнее вжимается в спину, будто бы до самой души достать хочет, хотя вынул ту гораздо раньше, даже не замечая этого.       — Рад это слышать, — минуты приятной близости, в молчании, проходят слишком быстро. Вода набирается едва ли не до краёв и Шоя вынужденно отступает к выходу из тесной комнатки, оставляя Йо-ку наедине с собой. Он прекрасно понимает, что тот сейчас нуждается в ином тепле, нежели вода с успокоительными маслами, но даже пользоваться случаем не может. Слишком приучен он самим Йо-кой оставаться просто другом. И, наверное, это самое обидное. Самое горестное и ужасное, за что Шоя ненавидит своего вокалиста. Он ненавидит его за это чётко привитое осознание — за дружбой, лишь пустота. Не нужно делать большего шага, чтобы найти что-то неземное, ведь в погоне за лучшим, действительно можно потерять всё.       Шоя идёт на кухню и заваривает первый попавшийся чай, помня, что Йо-ке — не принципиально, а ему самому — давно всё равно. Лишь бы только позволить себе ещё какое-то время посмотреть в тёмную бездну чужих глаз, послушать хрупкость звучащего голоса вдоволь и вновь напитать чужую оголодавшую душу своим светом. Ведь как бы ни сильна была ненависть, сколько бы размытых причин и мотивов для неё не было, черта между ней любовью… Шоя знает — нет там никакой черты. Ничто не мешает ему ненавидеть тысячи мелочей в Йо-ке и в тоже время безвозмездно любить его всем своим естеством.       Аромат настоявшегося напитка разливается мятным облаком по всей комнате, неспешный, но такой невероятный, он зарождает ту необходимую атмосферу, что похожа на уют, что способна загладить любые шероховатости и тревогам позволить отступить на второй план. Шоя строчит сообщение с извинениями Татсуе, зная, что тот его простит, как и он сам прощал Йо-ку не раз. А последний напевает что-то знакомое в ванной, привнося к ощущению покоя и долю жизни, что льётся через мелодичную нить его строк. Ему — впервые сломленному, но ни разу не сломавшемуся — ещё только предстоит научиться прощать. Но не сейчас. Пока у него есть мягкость чужого халата, родной человек, дожидающийся его на кухне, и целая ночь бесконечно-важных разговоров, за которыми попытки спасти себя уже не кажутся такими пустыми.