Сумма одиночества

***

Одинокая маленькая фигурка медленно ползет через кипенно-белый склон к темнеющему под снежным куполом провалу тоннеля. Яркое пятно движется медленно – шажок, еще один. Кажется, что до темного зрачка рукой подать – а цель все еще не достигнута. Лухан задумался, сколько времени уже прошло. Тут оно текло иначе – то лениво струилось, то неслось вскачь. Лу знал, что только синие цифры на электронном табло могут приструнить непослушные минуты, заставить их шагать стройными рядами. Ориентироваться по солнцу или звездам было бессмысленно. По подсчетам Ханя, уже был глубокий вечер. Хотя, какая разница – в это время года всегда стоит день. Застывшее время и обман зрения загоняют в ловушку слишком доверчивых – они выходят налегке, позабыв о коварстве этого места. Слишком спешат или, наоборот, не торопятся, думая, что всегда можно начать заново. Но второго шанса у них не будет. Лухан помнил об этом всегда, поэтому сейчас он шел, тщательно рассчитывая силы и кислород. Еще немного – и он вернется назад. Снаружи станцию не было видно – она полностью заметена снегом двухметровой толщины, оттого дневной свет внутрь не проникал никогда. Наружу вело два выхода – основной и запасной. Чтобы войти, нужно преодолеть пятидесятиметровый тоннель. Запасной выход представлял собой крутую лестницу, ведущую на поверхность снежного покрова над зданием станции. Наконец Лу нырнул в черноту. Он брел по длинной кишке, потеряв счет времени, пока не уткнулся в массивную дверь. Толкнул ее, вваливаясь внутрь, тяжело дыша и стаскивая кислородный баллон. Тот покатился к стене, дребезжа по полу. Тусклый свет наполнил помещение, затем лампы моргнули, моргнул и Хань, а затем к глазам прилипла темнота. Он даже старался не дышать, чтобы поскорее начать различать очертания предметов. Потом хмыкнул, устыдившись – как ученый он должен был знать, что это не ускорит процесс. Станция была довольно старой, и Лу Ханю иногда казалось, что она живет своей особенной жизнью – скрипели надсадно лопасти вентиляторов, перегоняющих воздух, гудели трубы, урчало глухо под ногами в сплетении кабелей и проводов. – Черт, да что не так с этим генератором? Лу почувствовал, как холод расползается по углам. Рация – миниатюрный наушник, спрятанный в ухе, непривычно молчал. Поэтому он прокричал в темноту: – Син, ты где? Ты не следишь за генератором? Чертов засранец, ты совсем ополоумел? В ответ собственный голос, отскочив эхом от стен, ехидно ответил: – Умер. Он пошел наощупь, натыкаясь коленом на угол шкафчика, пошарил в ящике, извлекая тяжелый цилиндр фонаря. Аварийную электрику Хань выключил собственноручно, с целью экономии, основную нагрузку отдав системам очистки воздуха, отоплению и самой важной технике. В темноте он ориентировался, а вот потеря данных или гибель культур может стать гораздо большей неприятностью, чем синяки. Острый луч прорезал темноту и Лухан побрел по узким переходам к генератору. Тут было парко, и серебристая влага покрывала стены, собираясь в крупные капли, и падала на пол с хлюпаньем. Воздух был тяжелый – пахло бензином и гарью. Дизельный генератор – сердце маленького мирка. Именно он поддерживает нужную температуру и освещение. Если генератор выйдет из строя – всех находящихся там ожидает медленная и мучительная смерть. Немного продлят агонию солнечные батареи или ветряки, служащие больше украшением – так тихо тут. Поэтому все по очереди несут вахту, следя за исправностью работы систем и порядком. Ведь никакие шубы не спасут от лютого холода, никто не сможет противиться обманчиво мягкой руке ледяной смерти. – Т-ш-ш, спи... Спи вечным сном. Когда началась экспедиция, он даже не подозревал, что будет так сложно. На седьмой день работы на станции Лу уронил очки в трещину между двумя льдинами при переходе к временному лагерю. Всего четыре часа – и солнечная радиация, усиленная рефракторами снежинок, лишила его зрения на несколько дней. Чанёль решил не докладывать Крису, ведь все равно эвакуация на то время уже была невозможна. Вертолеты летали сюда только в короткое окно с середины декабря до начала февраля – в другое время эта земля была слишком жадная, она хотела забрать свое, и полозья стальных птиц намертво прилипали ко льду. В эти две недели сюда привозили горючее и припасы, эвакуировали на большую землю раненых и временных работников. Тогда оставалось надеяться, что Чен по видеосвязи поставит его на ноги. Чен был штатным медиком их экспедиции и считался одним из главных знатоков выживания в условиях, граничащих со смертельными. Но он уже отбыл на материк, а Ёль сомневался в выборе методов лечения. Лухан навсегда запомнил то ощущение полной беспомощности. Спустя два месяца на станции ему стало даже нравиться. Хань привык к размеренному и суровому ритму. Научился не щурить глаза даже за темными поляризованными очками, когда солнце, отраженное стократ в снежной пене, било в глаза. Суровая романтика, которая сильно отличалась от первых недель.

***

– Син, – грозно проговорил Лухан, включая снова рацию. – Ответь, Исин. Что-то зашипело, булькнуло, а затем низкий и насмешливый голос плеснул хохотком в ухо: – Это Чанёль! У Сина рация барахлит – мы пошли вместе. А Су остался заниматься эфиром и анализировать данные со спутников. Я твои вопли прекрасно слышал, а вот ты нас, видимо, нет. Да будет свет! Я его перезапустил! Через несколько минут что-то заурчало-завибрировало, как сытый кот, и вспыхнули неоном лампы под потолком, и в мертвенном, сине-белом свете ламп появился высокий, худощавый, лопоухий Пак в спецовке, весь измазанный машинным маслом, а за ним виновато улыбающийся Син. От этой улыбки, ямочки на щеке, и чуть приподнятых бровей вся злость и раздражение Лухана куда-то испарились, и он улыбнулся в ответ, и тонкие морщинки собрались в уголках глаз. – Вы чертовы засранцы! Особенно ты, Чанёль! – Я знаю, – самодовольно произнес тот, и уже переходя на рабочий тон, произнес. – Как все прошло? Лухан отдышался, а затем аккуратно стащил тяжелый рюкзак, подумал, что стоило снять его еще у входа, но кислородное голодание отупляло, заставляя поступать вопреки логике. – Я установил маячки, дошел до индийского лагеря – но он пуст. Показатели говорят, что температура постоянно падает – ночью было -89С. Там никого не было, предполагаю, около трех месяцев. Зато нашел запас шоколада и энергетических батончиков. Не думаю, что он кому-то кроме нас теперь тут пригодится. По всем правилам безопасности выходить со станции одному запрещено, только вдвоем. Но они уже давно наплевали на правила, ведь людей не хватало. А ведь работа была монотонная, рутинная и изматывающая, потому и подстраховка бы не помешала. Каждый день нужно было подняться на поверхность через запасный выход и пройти примерно полкилометра до второго сектора, где располагались основные приборы и датчики. Всякий раз сначала долго натягивали верхнюю одежду — пуховую куртку, теплые брюки, шерстяные перчатки, меховые варежки, обувь, маску на лицо. Надо было все это основательно застегнуть, заправить и потом навешивать на себя фонари, рюкзак с термосом, инструментами и ноутбуком. Порой надо было совершать такие вылазки по несколько раз в день. Хань ловил себя на мысли, что они абсолютно бессмысленны. Особенно последние полгода. Но такие дни проходили быстрее. И не было гнетущей пустоты в мыслях. – А что насчет метеонаблюдений? – перебил Исин. – Я не специалист, – огорченно сказал Лу. – Завтра ты сам посмотришь все. Но навскидку – над нами собирается гроза. Это уже третий раз за месяц. И это аномально. Кроме того, показатели разрушения озонового слоя повысились. Думаю, это не слишком хорошая новость, - он прищурился, пытаясь создать видимость шутки, но сник и добавил. – Но наверняка сказать сможешь только ты. Исин рассеянно кивал часто-часто. Возможно, он расстроился после таких новостей, но виду не подал. Ель бодро хлопнул Ханя по плечу: – Неплохо бы выпить немного! Я тут обнаружил несколько банок пива. И чистый медспирт. Нам стоит немного отдохнуть. А потом подумаем, что еще можно сделать. Идем, заберем Кёнсу, а то еще обидится, что забыли его. – Если это случится, тогда нам проще эвакуироваться в космос, – вздохнул Лу. Они пошли в столовую. Ели молча, усталые и посуровевшие, пока Кёнсу, размешивая неаппетитную кашу из пайка, не спросил: – Лу, сколько мы еще тут будем сидеть? Уже почти год прошел. Наши запасы на исходе. Надо идти на большую землю, к людям. Исин посмотрел на него – его карие глаза сверкнули надеждой, а затем погасли. Лухан сжал губы упрямо: – Слишком опасно и слишком долго. Мы не выдержим. Нужно просто ждать, когда приплывет корабль или самолет прилетит за нами. – Но и оставаться тут – чистое безумие, – настаивал Кёнсу. – Попробуем дойти до "Востока" – там могут быть вездеходы и бензин – они еще войну помнят, а до сих пор работают, значит и падение температуры переживут. Хань хмыкнул, вычерпывая из тарелки гущу с кусочками мяса. – Пойду посмотрю данные за сегодня и проверю образцы. Кстати, не могу найти журнал с записями после твоего вчерашнего похода. Исин, ты записывал в другой файл? Син взглянул на него странным, отсутствующим взглядом: – Нет, в тот же. Хань недоуменно взъерошил волосы. – Странно. Я не нашел, потому не могу свести общий график. Надо поднять бэкап данных. И вообще, не могу понять, что с сервером? Мне постоянно приходится делать выкладки на основе своих измерений. Все данные за ваши дни отсутствуют в системе, потому кривая нерелевантна. – Я пойду проверю сигнал, – проговорил Кёнсу, поднимаясь из-за стола, и кивнул Чанёлю. – А ты займись починкой раций – они постоянно барахлят.

***

Лухан прошел в лабораторию. Тут, в инкубаторах лежали пробирки с маленькими друзьями человека – эти бактерии Чанёль обнаружил тут же, на огромной высоте, вмерзшими в лед вершины. Они умели многое, но самое важное – генерировать кислород. Он включил таймер – чтобы проверить динамику развития в сверхнизких температурах, следовало подождать еще около восьми часов, чтобы удостоверится в чистоте эксперимента. Все это время предстояло тщательно записывать все изменения и поддерживать температурный режим. Динамик на стене в лаборатории кашлянул, а затем засопел. – Здравствуй, Хань, – сквозь помехи связи он услышал знакомый голос Криса. – Лу-Лу… Ты меня слышишь? Он записывает? Смех Криса, раздавшийся в давящей пустоте, заставил Ханя вздрогнуть. – Эй, парень, – мягко проговорил Крис. – Я буду говорить по протоколу. Сегодня 12 января 2120 года, и я говорю из центра исследований EXO... Лухан вслушивался в голос, вспоминая, как тогда выглядел Крис – высокий, неприступный, с идеальной укладкой и вкрадчивыми движениями. Перед их отъездом Крис неожиданно для всех побрился коротко. И оттого выглядел беззащитным и растерянным. Хань подавил в себе желание провести ладонью по короткому ежику волос, а Исин, не дожидаясь разрешения, так и сделал, улыбаясь и блаженно закрывая глаза: – Я сделал все, – объявил он. – Теперь и умирать не жалко. Чанёль, стоящий рядом, прыснул в кулак, а затем строго ответил: – Ты как был с чудинкой, Син-Син, таким и остался. И ученая степень тебя не спасла. Тогда все казалось простым и понятным, более того, рутинным и совсем безопасным. Всего лишь попасть на Полюс холода, провести несколько сотен научных экспериментов, от которых, возможно, зависит судьба человечества, и постараться там не сдохнуть. Все было слишком банально. Кислорода в атмосфере становилось все меньше, а сама она истончалась и съеживалась как шагреневая кожа. Это означало медленную, но уверенную смерть от глобального похолодания и удушья. Уже ползла вниз среднегодовая температура, предвещая постоянную зиму в скором времени, а воздух все больше напоминал высокогорный – разреженный, царапающий горло, не утоляющий кислородный голод. По приблизительным подсчетам, у них в запасе было еще около пятидесяти лет, пока весь воздух не высосет космос. Хань предпочитал не думать, что будет с планетой – она станет безжизненной и холодной глыбой, привязанной к постепенно умирающей звезде, и некому будет вспомнить, что когда-то там любовались бархатным звездным небом, и звенел смех на террасах, вино лилось в бокалы, а губы горели от поцелуев. Лухан и Исин уезжали вместе с долговязым Ёлем, специалистом по бактериям и вирусам, и Кёнсу – техником и радистом – спецом по связи и спутниковым системам. С ними будет еще несколько человек – проводники, инженеры, медики – но все они вернутся назад, как закончат восстановительные и ремонтные работы. Скорее всего, ненадолго задержится Чен. Но в этот раз основная ответственность за здоровье команды лежала на Чанёле. А потом на полгода они останутся только вчетвером на маленьком островке искусственного тепла посреди вечной мерзлоты, где даже бактерии имеют слишком мало шансов на выживание. Их с нетерпением ожидала предыдущая команда. Лухан с братской нежностью подумал о Сехуне – самый молодой среди них, блестящий ученый – это его первая экспедиция. Наверное, он сильно возмужал за это время. А еще там был рыжеволосый Минсок – его старый друг, который во всем и всегда безусловно поддерживал несколько эксцентричного китайца, ждал его там, среди снегов. У них будет около недели, чтобы ознакомиться с результатами работы, обсудить новости, привезенные с большой земли, и распрощаться снова на полгода. Может, в следующем году финансирование расширят, и состав команды увеличат – тогда они соберутся все вместе. Лухан открыл глаза – тело свело от неудобной позы. Спросонья он еле понял, что заснул, пока ждал окончания анализа. Таймер показывал, что осталось еще четыре часа. И уже голос Минсока плыл под потолком лаборатории: – Мы ждем вашего возвращения на большую землю, я... жду... на землю... Он вздохнул, мотнув головой. Остатки тяжелого сна мешали сосредоточиться. Нащупал кнопку связи на приборной панели, пытаясь выключить звук. Голос Минсока означал, что генератор снова вырубился и перезапустился. Каждый раз это сопровождалось включением одного из сообщений, что шли с земли. Это было очень тревожным сигналом. Запасные части будто сквозь землю провалились, и выход мотора из строя означал смерть станции. Этой записи было почти полгода, и Лухан медленно проговаривал слова вслед за Мином – беззвучно, шевеля потрескавшимися губами: – Мы скучаем, парни! Последнее время связь ни к черту. Военные глушат все каналы. Напряжение растет, но все надеются на лучшее. Сехуна забрали в оборону. Теперь он работает на военных – по крайней мере, мы немного в курсе дел. Потому стоит поторопить вас с биологическими образцами. Вы можете стать надеждой человечества... – На-деж-дой... – цедит Лухан по слогам. Свет снова моргнул, промотав на пленке целый месяц, Лу бросился к пробиркам, а в пустом зале звучал надрывный и встревоженный голос Бекхёна: – И я, и я хочу сказать. Эй, мы равно отправили за вами экипаж, он на подходе. Еще три дня до конца окна. Мы вас вытащим. Зубами грызть будем, но вытащим. А затем, ставя финальную точку, в записи ожил тот самый день. Минсок волнуется, его голос срывается: – Лу, ты же меня слышишь? У вас там все нормально? Я вообще не понимаю, как они могли оставить вас там только вчетвером, пусть и действует запрет на передвижение. Вы же ученые! Почти все уже на большой земле. Черт, надо было лететь к вам... Ох! – Замолчи, Мин... – шепчет Лу, пытаясь выключить запись, но упрямая техника будто издевается и он продолжает: – Эй! Теперь уже плевать! Я скажу это! – его голос звенит мальчишеским задором. Эфир шипит и голос тает: – Я т...я...лю..бл... черт, – прорывается наконец громко. – Зна..й...тщщщ. Он прикрывает глаза, прикусывая нижнюю губу. Шарит в кармане и достает слипшуюся ириску. Хотя правилами это запрещено, но какая теперь разница. Главное – нельзя вспоминать прошлое. Все, что было вчера, должно остаться во вчерашнем дне. Иначе кажущийся стальным стержень самообладания сломается, и все усилия окажутся напрасными. Таймер подал громкий отрывистый сигнал. Хань потер красные глаза – веки опухли, и все плыло перед ним. Тело затекло, и будто тысячи красных муравьев рванули по ногам и рукам, кусаясь нещадно. Кажется, он снова отключился, находясь на грани сознания. В последнее время с ним это происходило все чаще. Пару дней назад он упал в коридоре, крепко приложившись головой об металлическую полосу обшивки. Открыл глаза, чувствуя, что его тормошат. Чанёль выглядел здоровски перепуганным. – Эй, парень, тебе следует отдохнуть как следует! На тебе лица нет. – Все в порядке, Ёль, правда, – Хань отталкивает его руку. – Лучше посмотри, как работает система очистки воздуха. Последнее время тут что-то душновато. Я боюсь, что мы подхватим какую-то дрянь вроде воспаления легких, а антибиотиков не так и много. Чанёль кивает и говорит: – Сейчас займусь. В его обычно бодром голосе Хань уловил печаль. Он всматривается в сутулую фигуру вирусолога и спрашивает: – Ты не устал? Я могу сменить тебя на дежурстве. – Скажешь такое, -–расплывается тот в преувеличенно широкой улыбке. – Я бодр и полон энергии! Он засмеялся, и смех отлетал от стен коридора, рассыпаясь карамельными брызгами. Он смеялся и смеялся, не в силах остановиться, пока не закашлялся гулко и надсадно. А затем посмотрел на Лу немигающими, мертвыми глазами и глухо сказал: – Пойду. В свете синих ламп Лухану показалось, что тянется запекшаяся дорожка крови через висок, и губы Ёля смерзлись и не двигаются. Он медленно помахал рукой, мол, иди-иди. Чанёль побрел по коридору, а Лухан, прислонившись к стене, устало закрыл глаза. Всё. Безразличная и пустая земля довела его. Он видит то, чего не может быть.

***

Хань не помнил, как добрался до комнаты. Путь по коридорам станции, освещенный мерцанием, казался инфернальным видением. У него кружилась голова, и сердце стучало как отбойный молоток. Тогда Лу останавливался, пережидая, пока приступ пройдет, и в голове станет ясно, а перед глазами перестанут плавать кроваво-черные пятна. Кажется, что усталость и обезвоживание подводят его к черте, за которой выжидает смерть. Кровать была жесткой, но Лухану было все равно. Он завалился на бок, не раздеваясь, и погрузился в дрему. Разбудили его мягкие, теплые прикосновения. Он приоткрыл один глаз и увидел Исина, который сидел рядом, забравшись с ногами на кровать, и аккуратно касался его щеки. – Щекотно, – бормочет Лу, притягивая Сина к себе. Исин прижимается к Лу бережно, словно боится сломать ему кости. Хань сильно похудел – тут, на краю земли, потерять до пятнадцати килограммов – норма. Кислорода катастрофически не хватает – поэтому каждый шаг дается с трудом, давление очень сильное, да еще и осадков выпадает очень мало, из-за чего здесь царит почти абсолютная сухость. Быстро ходить и поднимать тяжести кажется невыполнимой задачей – темнеет в глазах, растекается вялость по мышцам и сладко во рту. На станции холодно, и кожа покрывается пупырышками. Но теплые пальцы Сина заставляют Ханя расслабиться и согреться. Лухан не отрываясь смотрит в глаза Сина, устроившегося на его бедрах – приятно тяжелого. Чувствуя, как Син медленно опускается, принимая его полностью, Лу застонал. Внутри было горячо и узко. На мгновение ему показалось, что Син выглядит печальным и немного растерянным, но это чувство смыла волна наслаждения. – Подожди немного, – шепчет Хань, проводя ладонью по груди. – Я хочу, чтобы мы кончили вместе. Син молча кивает, пытаясь подстроиться под ритм Ханя. Тот притянул парня к себе, утыкаясь носом в чуть жесткие волосы, нащупывая губами тонко бьющийся на шее пульс. Ему показалось, что сердце Сина колотится так быстро, что невозможно поймать его ритм. Так быстро, что кажется – остановилось. – Кончи в меня, прошу, – хрипит он, выгибаясь назад, и Лу послушно выполняет просьбу, чувствуя, как горячие капли падают ему на грудь и губы. Он слизывает белесую капельку, ощущая сладковатый вкус Исина. Он снова заснул.

***

По ночам, или что тут можно считать ночью, Ханя охватывал ужас – он понимал, что хрупкая скорлупка станции стоит на леднике, под которым на много километров вниз – только синяя, плотная тоща воды. Может, там плавают доисторические рыбы – огромные и неповоротливые, снулые от холода. Но дневные хлопоты отгоняли страх. А во сне у него перехватывало дыхание, и он просыпался, хватая воздух раскрытым ртом, чувствуя себя рыбой, выброшенной на берег. Под боком бормотал спросонья тёплый Син, и Лухан успокаивался – это всего лишь апноэ – дыхание остановилось ненадолго. Лу прижимался к Исину, думая, что этот разреженный воздух, магнитные бури и холод доконают их раньше, чем придет помощь.

***

Лухан должен был понять, что все пошло не так. Об этом говорили данные анализа климата, повышенный радиационный фон. Все указывало на то, что где-то идут сверхсекретные испытания. Военные всегда были чокнутыми. Лухан не понимал, почему ради нелепых амбиций и куска территории в ход шло смертоносное оружие, истребляющее все живое в округе. В экспедиции у них был шанс культивировать бактерии, синтезирующие кислород, что стало бы прорывом и для жизни на Земле, и для покорения космоса и колонизации планет. Они работали как проклятые, предвкушая грандиозных успех, считая дни до поездки домой, на большую землю. Но жадность и тупость взяли верх. День триумфа жизни, не замеченный, затерянный на маленькой станции, совпал с днем триумфа смерти. Они радовались как дети – многолетний труд увенчался успехом. Они подарили планете шанс на жизнь. Следовало срочно оповестить Криса, ребят, ученых всего мира! После странного, сбивающего с толку сообщения Мина прошло всего лишь шесть часов, но радиоэфир молчал. Тщетно они пытались связаться с материком. Лухан уже понял, что они тут застряли. И это предчувствие оформилось еще тогда, когда он прослушал в первый раз файл от Минсока – тот, с надрывным признанием в любви от человека, который знает, что не успеет сказать лично. Но они ждали. Ждали. Просто ждали. Лу уже не помнил точно. Помнил, что ему казалось важным каждый день проговаривать вслух год, месяц и число. Это синхронизировало его с ритмом большого мира, как он любил говорить. А потом – как так стряслось? – это вдруг стало несущественным, неважным. Он силился вспомнить, что именно заставило его чувствовать себя, как в первые недели на станции – слепым и беспомощным. А спустя некоторое время Чанёль с Дио решили отправится на соседнюю станцию, за тридцать километров, чтобы попробовать наладить связь оттуда. Стояла полярная ночь. Начались снежные бураны. Немного спасали специальные перила – протянутые тросы и веревки, чтобы держаться за них и не сбиваться с пути – ведь датчики и маячки для измерений были выставлены слишком далеко, да и сообщение между ближайшими станциями не было лишним. Уже при -60С к обычному звуку выдыхаемого воздуха примешивается несильное шипение. Если разговаривать при такой температуре, то многие согласные становятся шипящими – углекислый газ кристаллизуется при таких низких температурах. Такой мороз — это зверь. Он впивается в лицо, колени, в пальцы рук и ног, вгрызаясь в плоть до самой сердцевины костей. Не спасают даже постоянное движение и самая теплая одежда. Смерть при такой температуре, даже при условии, что ты все время двигаешься, неизбежно наступит через шесть, максимум восемь часов. Они отошли уже слишком далеко, и когда Лухан услышал по рации тихий треск разламывающегося ледника, а затем шипящий голос вечно корректного Кёнсу: – Шука, шкорей беги... Лухану стало настолько страшно, что он заржал в рацию, а затем катался по полу, не в силах унять смех, пытаясь заблокировать мысль, что теперь они двое остались там, вечно юные, изгрызенные морозом, выбеленные ветрами, на самом краю земли.

***

После этого, отсмеявшись, Лухан сказал твердо: – Мы уходим отсюда. Мы идем на север. К "Востоку", как говорил Кёнсу. И мы заведем этот чертов снегоход, мы доберемся до большой земли. Лухан собирал вещи. Исин сидел рядом, молчаливо пожирая глазами тонкую фигуру. Тщательно упаковывал самые ценные образцы – и в этот момент не забывал о долге ученого. Теплые вещи, припасы. – Не слишком тяжело? – участливо спрашивает Син. Лухан пыхтит, пробуя снаряжение на вес. – Выдержим. Пять дней пути. Мы выдержим. Я сверил данные. Должно немного потеплеть. На утро через неделю они вышли. Они шли на север, потому что от абсолютного юга куда ни глянь – всюду север. Они не оборачивались назад, потому что за ними по пятам кралась смерть. У смерти бледное лицо и синие губы. У нее задубевшая кожа и длинные волосы, в которых прячется колкий снег. Их смерть носит имя – холод. Они шли молча, серебрясь инеем. – Лухан, мы дойдем, правда? – хрипит Син. Лухан болезненно худ и жилист – высота и мороз вытягивают из него все силы. Лухан и сам не знает. Но он хорохорится, стараясь выглядеть по-идиотски оптимистичным. И все равно звенит в голове ледяным перезвоном страх, что еще миг – и смерть настигнет, догонит их. Исин смеется недобро, но осекается, взглянув на Лухана. – Все просто, – думает Хань. – Нужно полагаться на то древнее, что живет в нас – звериный нюх, чутье. Эта мертвая земля, погребенная подо льдом, должна когда-то кончится. Через двенадцать часов пути они дошли до бытовки, заброшенной между станциями. Лухан решил разложить внутри палатку. Не намного, но теплее. Колья не вбивались в мерзлое дерево пола – пришлось снимать перчатки, и руки у Ханя окоченели мгновенно, а на кончиках пальцев под ногтями налилась синева. Еще немного, и покрасневшая плоть треснет, пойдет струпьями, а потом медленно почернеет, ссыхаясь. Исин возится рядом, вздыхает. Губы сжаты в тонкую белую линию, а на ресницах – иней. Он ворчит куда-то в мех куртки, жалобно вскрикивая, когда острый колышек прочерчивает алую вспышку по ребру ладони. Хань морщится от этого неприятного контраста – белое с красным. Он моргнул – в глазах потемнело. Царапнуло по сердцу. Красное на белом. Где он это уже видел? Я просто прозябаю, как растение... каждое движение стоит массы волевых усилий... Боль во всем теле... Где Син? Он только что был тут. Куда он вышел? Совсем один. Лухан лезет внутрь палатки. Он пытается отогреться, дыша на пальцы, вялость охватывает его. Спустя пару минут Лу спит, и улыбается сквозь сон. Он видит горячую крышу исследовательского центра. Стояло зеленое, пахнущее медом лето, и Хань выбрался наверх, чтобы размяться после напряженной работы в лаборатории. Шумел ветер в кронах деревьев, кричали птицы. Исин сидел почти на самом краю, всматриваясь пристально в пронзительно синее небо. Лу сел рядом. Они молчали долго-долго, а потом Лу робко придвинул руку к руке Сина, поглаживая тонкие пальцы и одновременно удивляясь своей наглости, выпрашивая у небес, чтобы Син не отдернул руку. Тот улыбнулся уголками губ и, мягко убрав ладонь, чуть отсел в сторону, а затем лег, умостив голову на коленях Ханя. Тот сидел, разморенный от жары, и перебирал светлые пряди волос, чувствуя, как переполняет его молчаливое счастье. А потом картинка сменяется, и хохочущий Исин пытается забрать у него мороженое – сладкое, липкое, растекающееся по пальцам. Рожок шлепается на землю, а Лу совсем бесстыдно прижимает Исина к себе, целуя в полные, подрагивающие от смущения губы. Он зарывается пальцами в волосы, но липко на пальцах от горячего и красного, а лицо Сина умиротворенное, застывшее. Лу мычит и дергается во сне. Исин прижимается к Лухану ближе – тут, среди льда и снега. Звенит в висках тоненько и тревожно. Он вдыхает запах его тела – Исин пахнет дорогой. Горьким одиночеством. Сладкой смертью.

***

На утро Лухан еле разлепил глаза. Каждое движение давалось ему неимоверными усилиями. Он заставил их позавтракать, разделив галеты и вяленое мясо на двоих. Исин суетился, напоминая Лухану натопить льда. – Тебе нужна жидкость. Иначе – верная смерть. Он суетился, заботливо подкладывая кусочек за кусочком, и в конце Лухан обнаружил, что Син так ничего и не съел. Они снова собирали вещи – все неловко, медленно, будто в вакууме. Наконец вышли из строения. Лу прикрыл первые секунды глаза, чтобы не резало по глазам солнечным лезвием. Стояли молча, готовясь к еще одному броску. Исин запрокинул голову. Шел снег. Хрупкие снежинки падали на веки, разгоряченные губы. Он улыбнулся – ямочка на щеке придала ему растерянный и немного виноватый вид. Хань невольно улыбнулся побелевшими губами в ответ. Сыпались и сыпались с небес шестигранные смертоносные кристаллы. Колючий воздух отдавал сосновой смолой. Лухан глубоко вздохнул – легкие привычно впустили холодную боль разреженного воздуха. Голова кружилась. Он знал, что каждый метр будет даваться все тяжелей, но нужно было идти. Теплое дыхание неровными облачками вырывалось изо рта. На многие километры вокруг – только лед и тишина. Они собирались выдвигаться, но невдалеке Лухан увидел что-то чернеющее, будто сыпанули крупные ягоды на снег, потому шикнул: – Подожди-ка. Исин стоял чуть поодаль, нетерпеливо вытягивая шею и спрашивая: – Хань, что там? – Еще не знаю, – недоуменно протянул он. Медленно проковылял по снегу. На белом покрывале валялись черные, отливающие радужными разводами бусины. Хань неуклюже присел на корточки, не решаясь стащить перчатку, засопел, выковыривая один шарик. – Невероятно, – проговорил он. – Граница дождя. Это дождь. И он замерз. Лухан растирает между пальцев горошинку. Она хрустит, рассыпаясь. Он кривится горестно, не замечая, что кровь начинает сочиться из подзаживших трещинок на губах. Исин почему-то улыбался. Лухан его веселья не разделял. – Почему это случилось? – спросил Син. – Почему? Лухан знал, что вопрос был с подвохом, и Син имел в виду не резкое похолодание, не эти черные бусины, а войну. Но Лу предпочел сделать вид, что не понял, и ответил: – Вследствие попадания в стратосферу большое количества дыма и сажи после взрыва ядерных бомб, почти полностью разрушен озоновый слой. Содержание кислорода в воздухе стремительно падает в геометрической прогрессии. Земля замерзает. А это выпал радиоактивный дождь. Возможно, вообще последний дождь на этой планете. Перед тем, как она превратится в мертвую глыбу льда. И тут за спиной он слышит вопрос, которых Лу Хань сам боится озвучить. Ему кажется, как только слова спрыгнут с губ – то станут реальными, и тогда уже ничего не изменишь. Но спрашивающему чужды такие сантименты. Он упрямо выплевывает слова, будто припечатывая: – Ты все еще надеешься, что кто-то выжил? Лу Хань сжимает кулаки. – Я не хочу быть последним человеком на Земле. – Знаешь, твои желания никогда не сбывались... Хань оборачивается резко. За спиной скалится Чанёль, продолжая: – Но если поцелуешь меня, то я проснусь, детка. Точно как принцесса из сказки. И тогда смогу составить тебе компанию. Из-за его спины выглядывает До, темноволосый, белее снега: – Только рискни, Лухан, сунуться к нему. Лучше иди вперед. Иди, до станции России еще три четверти пути. Это не так уж и много. Лухан вяло отмахивается. – Ты не узнаешь, последний ты, или нет, если не попадешь на большую землю. Господи, ты всегда был таким нытиком... Кенсу закатывает глаза, пытаясь улыбнуться, но стянутая, задубевшая кожа делает усмешку кривым оскалом. Чанёль бубнит следом: – И пробирки, не забудь. Бактерии, что выделяют кислород. Ты взял их с собой? Во рту сухо и ноет в висках. Иней застыл на ресницах. Лухан бурчит через маску: – Взял. Он давно уже понимал краем сознания, что на станции он остался один, что говорит с галлюцинациями, вызванными недостатком кислорода, авитаминозом и бог еще знает чем. Потому что Исин умер. Умер еще полгода назад. Лухан сам отправился на поиски его тела. Не хотел никого видеть рядом. Когда он нашел Сина, казалось, тот спал, улыбаясь. Только сзади на затылке чернела дыра, обнажая замерзший мозг. Правда в том, что он умер, черт побери. И Ёль с Кёнсу тоже. Тогда, на леднике. Спустя четыре месяца. Но если бы не они, он бы не зашел так далеко. Если бы не его старые друзья, если бы не Син – смущающийся от прикосновений, с невинной ямочкой на щеке, с горячими губами и хрипловатым голосом. Поэтому безумие его не пугает. Оно придает ему сил. Лухан тщательно отряхивает снег, поднимается, вглядываясь вдаль. Его взгляд направлен на нунатаки* - ослепительно белые, у подножья которых спит "Восток" – его спасение. Лухан вслушивается, прикрыв глаза. Бесконечные тишина и покой. Он резко выдыхает, собирая все силы и преувеличенно-бодро говорит: – Что, ребята, выступаем. Мы дойдем, я в этом уверен. Через гладкий, нетронутый склон тянется цепочка следов. Одинокая маленькая фигурка в ярком снаряжении медленно-медленно ползет в сторону гор. Его яркая куртка кажется маленьким солнцем, вспыхнувшим в бескрайней белизне.