Тени Дануолла

- Дауд. Вы здесь. Билли Лерк дожидалась над разгрузочной площадкой в Мясницком ряду. Укутанная в кожаную штормовку, с накинутым на голову капюшоном и скрытым маской лицом, для стороннего взгляда Билли ничем не отличается от любого из моих китобоев. Пока не заговорит. Всё, что может выдать в ней женщину, скрыто, - грубой обувью, курткой из толстой кожи, плотными перчатками с крагами. Глядя со стороны на то, как она двигается, тоже ничего не заподозришь. И только голос… Не то, чтобы он был каким-то особенным, просто это женский голос. Бывают женщины, - и мне немало таких известно в трущобах, - которые больше смахивают на мужиков. Их голос часто с закрытыми глазами и не отличишь от мужского. Но голос Билли Лерк совершенно лишён мужеподобия, в нём нет грубости и резкости. Он мог бы принадлежать какой-нибудь даме из обеспеченной семьи, благополучной, никогда не ведавшей лишений. Так могла бы разговаривать образованная девушка, учительница или гувернантка. Возможно, голос - это последнее, что в Билли Лерк осталось от её истинной сути, дарованной при рождении. Всё остальное сошло с неё от жизни в трущобах. Взамен утраченному она, прибившись к китобоям, освоила навыки владения оружием, искусство слежки, и многочисленные способы убийства. И мало кто из мальчишек мог сравниться с этой девочкой. Там, где ей не хватало силы, она пускала в ход ловкость и сообразительность. Именно она принесла мне весть о «Делайле». Это имя носило одно из китобойных судов, и теперь мы собирались навестить владельца. Меня, конечно, могло ждать разочарование, но имя не очень распространённое, а совпадения в делах связанных с Чужим – ещё большая редкость. Лерк скрестила руки на груди, выпрямляясь. - Я уже заскучала и решила начать без вас, - сказала она. – Осмотрелась здесь. Она обвела вокруг рукой. Наглая, своевольная Билли. Я велел ей меня ждать, а она шныряла по крышам без приказаний, и теперь нахально мне об этом сообщает. Распустилась, осознав свою одарённость. Наверное, стоит с ней это обсудить, когда мы закончим с делами. Если только она не нарвётся раньше. Самомнение – очень опасная вещь, вдвойне опасная при наших занятиях, втройне, когда ты отмечен благами Чужого. Когда обладаешь особыми способностями, вскоре начинаешь чувствовать себя непобедимым и неуязвимым, и теряешь бдительность. Это непростительная ошибка и многие вместе с бдительностью потеряли жизнь. Лучше, если Билли узнает об этом из собственного опыта. Раз она игнорирует мои указания, значит, и поучения мимо ушей пропустит. Однако, личный опыт подобного рода нередко становится последним личным опытом и вразумляет только тех, кто участвует в похоронах. Я ничего ей не сказал. Сначала – дела. Когда ассасин идёт по следу мысли должны быть заняты целью, а не наставлениями главаря. Она не примет их к сведению, но не сможет и выкинуть из головы, и будет не сосредоточенной, а раздражённой. Пусть лучше раздражённой она будет ходить потом, по Затопленному кварталу, - и отыгрываться на парнях. Я молча подошёл к ней. Билли указала вправо. - Похоже, нам везёт. На бойне забастовка. Узкая щель между между торцами домов отрывалась на балкон-площадку, с решетчатым полом и без ограды. Балконом, строго говоря, это сооружение не было, здесь в лучшие времена хранили тюки и ящики. Перил не сделали, чтобы товары проще было поднимать и сгружать. С высоты третьего примерно этажа мы смотрели на Мясницкий ряд. Этот квартал до чумы был торговым, прежде здесь находились оптовые конторы, где сбывались большими партиями мясо, рыба, консервы и ворвань. Отсюда их развозили по Дануоллу и посылали в другие места Гристоля. Внизу, у навеса, товар прежде грузили в вагоны для отправки сушей, и на площадке всё ещё стояла вагонетка, но, тоннель под зданиями заложили в попытке спасти эту часть квартала от чумы и пути теперь упирались в кирпичную кладку. Вправо от погрузочной площадки уходила окружённая офисами торговцев улочка. И с одного взгляда на неё становилось ясно, что производство ворвани нынче стало делом государственной важности: я насчитал не меньше трёх мундиров городской стражи лишь на виду. - Пошёл! – орал офицер с балкона одной из контор на стоящего внизу тщедушного мужичка. – Убирайся, а то и тебя отправим под замок! - Отдайте мой листок! – завопил тот в ответ. – Я не могу без него войти. Вы не имеете права его забирать! Я присел, наблюдая за их перепалкой. - Это один из рабочих Ротвильда, - сказала Лерк. – Хозяин обращается с ними, как с каторжниками. Рабочий впрямь выглядел доходягой: худой, сутулый, обтрёпанный. - Без рабочего листка они не могут войти на бойню, - пояснила Лерк. - Когда началась стачка, мясники собрали все листки, какие нашли, а городской страже по просьбе Ротвильда разрешили применять силу. От дверей одной из контор к препирающемуся с офицером человеку направился здоровяк в грязном переднике, подошёл вплотную и ударил его в живот ногой. Работник согнулся с хриплым вскриком, отшатнувшись. - Попробуешь пройти – насажу на разделочный крюк, - предупредил его громила. Крюка у него при себе не было, зато был здоровенный нож, по форме и размеру почти что палаш. - Мясник, - сказала Билли. Она проследила, как рабочий, пошатываясь, бредёт прочь и повернулась ко мне. – Если вам интересно, почему я так мечтала вырваться из трущоб, вот вам и ответ. Я кивнул. Мало кто по собственной воле хочет жить в трущобах. Сложнее найти того, кто захотел бы там оставаться по собственному выбору, вырваться мечтает каждый первый. Происходящее внизу – всего лишь одна из тысяч причин. - Идите-ка домой, мистер, - донеслось с балкона вслед работнику. Офицер вспомнил, что он всё-таки из стражи, а не из уличной банды и перешёл на официальный и даже немного извиняющийся тон, будто его не особо радовали полученные распоряжения. – У нас приказ изымать листки у всех без исключения. Рабочий огрызнулся, пожелав ему в ответ пойти крысам на корм. Он, пошатываясь и бормоча проклятия, отошёл подальше. Офицер пожал плечами и скрылся в здании. Мясник, убедившись, что скандалист убрался, тоже побрёл назад, к воротам бойни, мимо потрескивающего разрядного столба. Городская стража не просто расставила тут охрану – она ещё и на устройства Соколова расщедрилась: на воротах бойни поблёскивали крохотные молнии световой стены. На такие расходы Стража вряд ли пошла бы по собственной воле, значит, Бандри Ротвильду благоволит кто-то из людей, стоящих у власти. Электроигрушки меня не беспокоили. - Вход на бойню один? – спросил я. Билли наклонила голову. - Но наверняка есть другие способы туда пробраться, - сказала она. Я молча кивнул, поднимаясь. Конечно, есть. Без сомнения. Они всегда находятся, ведь люди в попытке защитить какое-то место от вторжения принимают во внимание лишь человеческие способности, и не в силах предусмотреть возможности, полученные от даров Чужого. - Не возражаете, если я к вам присоединюсь? – спросила Лерк. - Присмотрю за стариком... Я не возражал. Она из лучших моих людей, несмотря на дерзость. У неё есть ум, помимо способностей убивать и выслеживать. Конечно, теперь она будет пялиться на меня из укромных уголков, как давно повадилась. Это раздражает, но я не мешаю – она не просто следит, она учится, а меня – надо это признать, - радуют её успехи. Она будет следить за мной, а я буду приглядывать за ней. Билли упорхнула, а я направился вниз - побеседовать с работником Бандри. Он мотался взад-вперёд вдоль стены, в бессильном бешенстве слабого человека предаваясь единственному утешению беспомощных – яростным проклятиям. В адрес мясников, Ротвильда, стражи и всех, кого он считал причинами своих бед, неслись пламенные пожелания чумы, крыс, безденежья, и немилости начальства. Он доходил до угла, поворачивался, опасаясь соваться в переулок, где стоит городская стража и бродит злющий мясник, и шагал назад; останавливался у брошеных возле стены матрасов, покрытых чёрными пятнами (наверняка, на них умирал какой-то плакальщик, и умер, и пролежал ещё несколько дней, судя по мухам и запаху разложения), и возвращался назад. Сам, будто крыса в ловушке, зажатый между двумя непреодолимыми силами: произволом власти и несущей смерть болезнью. Слишком увлечённый, он не услышал, как я шёл за ним почти до угла. Обернувшись и почти столкнувшись со мной, он шарахнулся в испуге: - Ааа! Не бейте меня, мистер! Я не стал его заверять, что трогать не собираюсь, просто спросил сразу о том, что меня интересовало. - Расскажи-ка про листки и что тут у вас за дела с Ротвильдом? Его испуг немедленно сменился мрачным раздражением. - Не о чем меня спрашивать, - буркнул он. – Без листка я даже барахло своё с бойни забрать не могу. А всех, кто слишком громко возмущался и вовсе заперли там, у доков. Выходило из его рассказа, что кое-кто из работников отказался уходить с бойни, тогда стражники и мясники по отмашке Бандри переловили их и посадили под замок где-то во дворе. - Совсем все озверели, - потирая живот, пожаловался он. - Чума их всех побери! А раньше у меня и среди мясников друзья были. Куда катится мир! Сам вход в здание по его словам не охранялся, потому что без листка дверь невозможно отпереть, зато во дворе полно стражи, и он даже пытался предостеречь и остановить меня. - Сюда нагнали солдат, и мясники почём зря шляются, делать им нечего. Э, мистер, да куда же вы? - Передам Бандри парочку-другую твоих проклятий, - пообещал я, проверяя механизм арбалета. – Не чуму, конечно, что-нибудь попроще. Как ты там сказал? Крыс ему в потроха? Работник уставился сначала на шестерёнки метательного устройства, потом на меня. - Вы кто? Я вас знаю? – спросил он. – Мне лицо вроде ваше знакомо. Я… - Мы прежде не встречались, - перебил я. – Я бы запомнил. У меня отличная память на лица. Человек этот, похоже, был от рождения туповат, но и до него что-то доходило. Он отошёл от меня с опаской, а я устроился возле пустых ящиков, напротив особняка, где стража расположила самый ближний пост. Раз стражники собрали рабочие листки и куда-то спрятали, они могут быть и где-то здесь, в старых особняках, и я собирался для начала обшарить эти дома. Первый этаж в здании напротив пустовал, через распахнутые двери он просматривался почти целиком. На втором расхаживал тот самый офицер, который ругался с работником. Я потратил на него дротик со снотворным, дождавшись, пока он зайдёт поглубже в комнату, чтобы со стороны никто не заметил, как он валится с ног. За улицей наблюдали ещё трое, но моё перемещение осталось для них незамеченным. Если бы в этот момент работяга Ротвильда повернулся и взглянул в сторону бойни, он увидел бы, как человек исчез возле лестницы на краю погрузочной площадки и возник в здании по ту сторону улицы, но он в тот момент вымещал свою злость, пиная матрасы... Оказавшись внутри особняка, первым делом я прикрыл за собой распахнутые двери – от внезапных гостей, и осмотрелся. Здесь прежде была одна из торговых контор, но с тех пор, похоже, успели похозяйничать банды мародёров, а городская стража подобрала всё, что они не сумели унести. На первом этаже остался лишь запах отсыревших бумаг, пустые бочонки, да плакат с рекламой жироварни Гривза над обшарпанным столом. На втором этаже храпел стражник, распространяя вокруг лёгкий запах перегара. Крысы с интересом принюхивались к его ушам. Судя по стопке сложенных одеял возле горящей печи, паре пустых бутылок и открытой книжке, он тут неплохо проводил время. Я перевернул несколько листов. Книги можно считать одной из моих слабостей. В Затопленном квартале у меня собрана неплохая библиотека, и я никогда не пропускаю ни одной незнакомой обложки. «...Он говорит о разрушении «социальных» связей в китовых стаях. Пракотти использует термин «семьи» говоря о китах!...» Что-то о китах. Что-то довольно старое, судя по затрёпанному переплёту, но новое лично для меня. Какой-то противник китового промысла возмущал автора книги своими «абсурдными» воззрениями. Конечно, они ведь «подрывали устои империи». Я захлопнул книгу, взглянув на название. «Печаль левиафанов». Надо будет за ней вернуться. И добавить в свою коллекцию. Стражника я переложил с пола на верстак. Уж очень его уши приглянулись крысам, а им не стоит оставлять такую роскошную подачку, они жиреют и плодятся, а там где крысы, - чума. Комната на третьем этаже тоже пустовала. Стражники положили лаги на одно из окон и оборудовали пост на крыше. Отличный выбор места, хороший обзор, вся улица как на ладони. И прекрасный вид на бухточку с высоты. Во времена расцвета боен с реки несло тухлятиной и тиной, по поверхности воды плавали отбросы, а над морем орали стаи птиц, прилетавших сюда поживиться. Сегодня птиц почти не было. В бухте стояло китобойное судно с тушей кита, подвешенной над палубой на талях. Добыча ворвани осталась одним из немногих промыслов, не заглохших по мере распространения чумы, китобои по-прежнему отправлялись в плавание и возвращались назад с добычей. Но сегодня бойни казались заброшенными. Другой кит, наполовину вытащенный из воды, лежал на пандусе бойни, но огромные колёса лебёдок, которые должны были выволочь его на сушу и протащить дальше в здание, стояли неподвижно. В Мясницком квартале было сегодня невероятно тихо, да ещё солнце, клонящееся к закату, освещало всё таким тёплым, умиротворяющим золотистым светом… Караульный курил, глядя на золотистые блики в водах бухты и не заметил тень за спиной. Последнее, что он видел в жизни, было, по крайней мере, красивым... Внизу трещал световой столб, впереди на решетчатом переходе маялся от безделья ещё один офицер, и я отправился дальше по крышам. Они вывели меня в узкий поперечный тупик. Дома здесь были заколочены наглухо, под стенами валялись белые коконы завёрнутых в саваны мертвецов. Должно быть, сюда их перетаскали, чтобы не слишком себя утруждать, стражники. Кто-то и савана не удостоился. Тупик был совсем узким, но я не торопился его перепрыгивать. Меня останавливал шёпот. Где-то рядом, совсем близко есть одна из резных побрякушек Чужого. Некоторые дары он раздаёт лично, некоторые рассеивает по свету без указания получателя. Это, должно быть, тоже его развлекает. Аббатство ищет их и уничтожает, но они снова появляются. У каждой из этих вещиц свои способности и свой голос. Этот голос проходит сквозь стальные двери и каменные стены, слышный лишь некоторым. И я слышал его сейчас. Голос звал. Голос похожий разом на глубокое дыхание и биение сердца. Влекущая песня. Говорят, будто именно она сводит с ума людей, посмевших обзавестись амулетом. Меня – так точно сводит. Она словно зовёт: приди, возьми меня, обладай мной, получи новую силу. И нужно либо уйти прочь от места, где этот голос звучит, либо заполучить его источник – тогда эта вещь умолкнет. Знак Чужого на руке стал ледяным, значит, эта поющая штука совсем близко, за стеной, в ещё одном офисном особняке. Вход туда ведёт из переулка. Должно быть, дверь как раз напротив разрядного столба, но со второго этажа на другую сторону перекинут железный мостик, и на страже всего один караульный. Всего один, и Бандри Ротвильд всё равно от меня не уйдёт. Голос звал, ему сложно было отказать. Я пробежал по крыше, по вентиляционной трубе и в два прыжка перескочил на крытый трубопровод между домами. Самое высокое место над переулком. Внизу, у ворот бойни стражник скучал на посту, позёвывая и потягиваясь, мясник бродил поодаль, вокруг тлеющих в мусорном контейнере отходов. Караульный на мостике разминался – шагал туда-сюда, почёсывался, заходя в комнату, плевал с мостика. Лёгкая добыча. Я протянул руку, нащупывая сквозь пространство место, куда перенесусь и уже сжимал пальцы, срываясь вперёд, когда рядом взвыл громкоговоритель. Рука дрогнула. Уже в воздухе я понял, что промахиваюсь, что рухну вниз и высота слишком велика… Быть может, падение и не будет смертельным, но я окажусь прямо посреди улицы, на виду у стражи, оглушённый ударом о каменную мостовую... Инстинкт сработал быстрее разума, и я успел взмахнуть рукой ещё раз, чтобы сделать новый выбор, и опуститься прямо позади стражника. Сталь проткнула его горло ещё до того, как мои подошвы коснулись пола. Мгновение я был на краю гибели. Не больше мига. Снаружи доносился сварливый голос громкоговорителя. «Работник, пойманный на агитации, освобождении или взаимодействии с живым инвентарём будет обвинён в измене». Оглушающий звук вдруг стал как через вату пропущенным. Так всегда и бывает. Сначала закладывает уши, руки слабеют на несколько мгновений. Потом слух, зрение и обоняние обостряются. Кровь начинает течь быстрее, и приливает к лицу и к таким местам, о которых обычно в светском обществе не говорят. Я наклонился, вытирая клинок об форму мертвеца, и почувствовал, как меня охватывает волна тепла. Полагаю, это явление связано с близостью смерти. В одной книге с воспоминаниями жившего лет сто назад городского палача мне доводилось читать, что он во время казней наблюдал у приговорённых сильнейшее возбуждение - в последние мгновения их бытия, когда жизнь уже покидала тело. Выражение «кончить на эшафоте» после этой книги приобрело двойной смысл. Я бы не поверил, не будь у меня подтверждения в собственном лице. Полагаю, такая реакция нормальна. Со временем я становлюсь всё осторожнее и предусмотрительнее и моменты, способные спровоцировать её, случаются со мной всё реже. Когда же это происходит, я стараюсь не обращать внимания. Если возможно. Тело стражника я спихнул в щель за ящиками в углу. Лестница на верхний этаж здесь была завалена сломанной мебелью. Наверняка, выше лишь трупы плакальщиков. Туманящий мне разум зов доносился снизу. И оттуда же неслось сопение и грузные шаги – там расхаживал один из Ротвильдовских мясников. Я остановился на ступеньках, прислушиваясь. Песня идёт оттуда, вещь там, толстяк мешает подобраться к ней, придётся с ним разобраться. Вот только падение завело меня так, что даже двигаться неудобно. Отвлекает. Бывали прежде времена, когда мне в подобных случаях приходилось терпеть до свинцового звона между ног – лишь бы никто не заметил. Бывало и такое, что обстоятельства заставляли быстро остыть. Но не сегодня. Сегодня в Мясницком ряду не было ничего, способного напугать меня до холодного пота и не было причин испытывать собственное терпение на прочность. С мясником было покончено быстро. Амулет – это был амулет - лежал в закутке, придавленный трупом плакальщика, и пение стихло, стоило взять его в руки. Шёпот и биение прекратились, он заговорил без слов, открывая свои тайны, и я, стоя на коленях, вслушивался в его голос. Живое… что-то живое… он управляет живыми… Крысы… отваживает крыс. Голос истаял, как пение чуть раньше, и я сунул амулет в карман. У меня их много, этих вещиц, сложенных из рыбьих костей . Далеко не все я ношу при себе. Некоторые полезны, от некоторых прока мало, а некоторые вовсе бессмысленны для меня. Кое-какие достались моим китобоям. От каких-то пришлось даже избавиться: их сделали озлобленные люди и обманутые женщины, и они не столько придавали что-то владельцу, сколько несли вред окружавшим. Держать такое при себе или даже подле себя было глупо. Нет, я их не выбрасывал. Даже на такие штуки находится покупатель. У знати Дануолла всегда был спрос на подобный товар. Мясника пришлось тащить наверх и заталкивать в щель между ящиками в компанию к офицеру. Когда я взваливал тело на ящики, из кармана его передника вывалилась толстая тетрадь. Я подобрал её и пролистал. Похоже, он вёл записки. Личные дневники – любимой мой жанр. Тем более – записки мясника. Это весьма неожиданно. На раскрытой наугад странице на глаза попалось «… Леона выглядит встревоженной. Бедняжка ещё надеется раздуть искру нашей прежней любви…» Точь-в-точь стиль и слог фривольного романа. Кто бы мог подумать, глядя на поросячью физиономию и бычий затылок автора. Я бегло пробежал глазами ещё один разворот - и в паху опять ощутимо потеплело. С этим следовало разобраться. Мне требуется всего-то несколько минут в уединении или холодная вода. Вода устроила бы меня больше, но здесь не было ни одного крана и ни одной ёмкости. Море недалеко, но я всё ещё надеялся найти в особняке рабочие листки и не хотел уходить без уверенности, что всё проверил. Тем же путём, через крыши, я вернулся в соседнюю контору, в надежде найти воду там. Но все, попавшиеся мне на глаза бутыли, оказались пусты, за исключением одной с остатками виски. Я спустился до самого низа и решил, что, раз с водой мне не повезло, сделаю свои дела здесь. Дверь на улицу закрыта, между комнатой и дверью на лестницу есть укромный уголок и даже Билли Лерк не застанет меня там врасплох. Я успел распустить ремень и расстегнуть пару пуговиц на ширинке, когда звук шагов с улицы заставил меня остановиться. На шарканье мясников не похоже, может, караульный от ворот решил пройтись? Я был уверен, что он пройдёт мимо, но опыт подсказывает – никогда не надо действовать на основании уверенности, если она состоит лишь из догадок. И опыт заставлял меня теперь взяться за клинок и стоять, вслушиваясь в звуки снаружи. И не зря. Дверь скрипнула. Секундой позже я уже был под потолком, в сумраке узкой щели над штабелем бочек. - Господин офицер! – донеслось от двери. Створка стукнула, закрываясь. Мимо прошёл рядовой городской стражи. Он остановился прямо подо мной, нерешительно заглядывая на лестницу. Я мог бы сдёрнуть фуражку с его головы. - Господин офицер, - крикнул он снова. Похоже, его отправили с бойни. С каким-то поручением или просто проведать давно не показывавшегося караульного. Видно сверху было лишь его макушку, но голос, почти мальчишеский, и нерешительность выдавали в нём новобранца. - Господин офицер, - повторил он – я поднимаюсь! Он мне тут был совсем не к месту. Есть ли кто-то ещё снаружи я не знаю, тратить снотворный дротик жалко, замахиваться из-под потолка на стоящего в проёме неудобно. Я спрыгнул ему за спину и зажал его в захвате, лишая воздуха и возможности заорать, и поднимая арбалет, чтобы добить. Но он дёрнулся, выгибаясь, и в попытке вырваться прижался ко мне, прямо к возбуждённому до боли телу, и я не нажал на спуск. У меня на миг сбилось дыхание от остроты ощущений. В последний раз такое чувство мне доводилось испытывать годы назад, когда я был сильно моложе, и одна куртизанка раздразнила меня до белых кругов перед глазами, прежде чем оседлать. Она не отличалась красотой и свежестью, грудь у неё уже обвисла, а зубов не хватало, но всё это полностью искупал её опыт… Цепенея от жара и вожделения, я опустил руку с арбалетом и притиснул стражника к себе сильнее. Пока он извивался, теряя остатки сознания, моя плоть трепетала, и уже казалось, что я вот-вот достигну освобождения… … но стражник потерял сознание раньше. Жизнь – иронична. Сама по себе. Она постоянно строит комедию положений из самых драматических событий. Взглянуть со стороны вот хоть сейчас: Дауд, убийца, которого считают опаснейшим человеком Дануолла, стоит в заброшенном доме со сползшими низко на бёдра штанами и выпирающим членом, над обморочным стражником, - оставшийся в силу обстоятельств, неудовлетворённым и на пике возбуждения. Стражнику вряд ли суждено оценить иронию жизни в отношении его самого – он остался в живых лишь оттого, что удачно трепыхнулся в руках убийцы. Судьба, должно быть в родстве с одним существом из-за грани мира - у них схожий безжалостный юмор и склонность к созерцанию несчастий. Но если уж жертве судьбы хватает смелости выдержать насмешку над собой, открываются новые перспективы. Тут у нас один бессознательный рядовой, один убийца, жаждущий умиротворения плоти, и пустая кровать парой этажей выше. Как специально приготовлено. Я подтянул штаны и застегнул ремень, собираясь оставить затею и отправиться дальше, невзирая на неудобства. Но потом нагнулся и закинул стражника на плечо. Поднимаясь по лестнице, я думал о девочках из «Золотой кошки». Обычно я предпочитаю расслабляться с ними, и к мальчикам никогда пристрастия не питал. Но при некотором опыте разницы между женщинами и мужчинами немного. Пинком раскинув один матрас и спихнув на середину кровати второй, сложенный, я скинул стражника на постель. Возиться с его одеждой не стал, рванул посильнее – и пуговицы со штанов осыпались. На обмундирование рядовым идёт не самое лучшее сукно. Форма выглядела свежей, но шили её паршивыми нитками. У меня не было ни масла, ни воды, зато имелся запас эликсира. Так себе замена, но он вязкий и достаточно скользкий. Впитывается слишком быстро, но мне и не потребуется много времени. Я размазал алую, густую жидкость между тощих ягодиц, пристроился и надавил. Его плоть легко подалась напору моей. Человек подо мной был без сознания, расслабленные мышцы не препятствовали вторжению. Я погружался в него медленно, и вновь обострившееся возбуждение поднималось к горлу. От этого скольжения вглубь так захватывало дух, что в конце я просто лёг сверху, переводя дыхание и дожидаясь, когда перед глазами посветлеет. Сердце билось словно я раз пять взобрался бегом на маяк и спустился. Надо чаще навещать «кошку», - думал я, прижимаясь грудью к спине лежащего подо мной неподвижно стражника, прислонившись щекой к коротко стриженому затылку. Обыватели предостерегают от распутства, но истинный путь в Бездну лежит через воздержание. Когда кровь перестала стучать в ушах, я приподнялся и потянулся назад и снова ощутил напряжение и возбуждение. Я двигался вперёд и обратно, медленно, но с бешено стучащим сердцем, приподнимался и опускался, с одержимостью, совершенно неуместной, испытывая наслаждение, абсолютно необъяснимое. Проблески здравого смысла вспыхивали пару раз, являя картины бойни, и напоминая о том, где я и зачем сюда пришёл, но они оказались слишком бледными, чтобы заставить меня прерваться. Что-то в самой этой ситуации и в этом месте распаляло меня так, что я самозабвенно упивался совокуплением, но я и сам бы не смог сказать – что в большей мере вызывало у меня такой подъём. Может, близость опасности. Может, влияние амулета. А может – безвольная покорность моего «любовника». Мне не хотелось думать, мне хотелось вбиваться в него всё глубже и всё быстрее, и очень скоро я снова почувствовал себя на грани… но тут вновь возникло препятствие. Поначалу я даже не понял, в чём дело. Движение замедлились и затруднились, я увеличил усилия, но и сопротивление возросло. И тогда я почувствовал, как напряглись мышцы стражника и понял, что он очнулся. Пришёл в себя, но пытается не подавать вида. Вероятно, он надеялся усыпить моё внимание неподвижностью, но тело, восстановив связь с сознанием, начало чувствовать боль, реагировать на неё, и выдало хозяина. Должно быть, он очнулся из-за эликсира. Мне следовало либо придушить его снова, либо принять иные меры. Я остановился, чтобы зажать ему рот, положив другую руку на затылок. Дёрнется – получит удар арбалетным болтом в шею, прямо под череп. Хотя, сомнительно, что у него получится: я лежал на нём сверху, всем весом придавливая к постели, а он был гораздо субтильнее меня. Не успел ещё наесть мясо на казённом пайке. И мой член всё ещё был твёрдым и не покидал его зада. Такое положение заставляет большинство мужчин терять и храбрость, и выдержку, и желание гоношиться. - Очнулся? – спросил я. Тогда он открыл глаза и я задал следующий вопрос. - Хочешь умереть героем? Глаза расширились в недоумении. - Сложный вопрос, - согласился я. – Не отвечай сразу. Но ты кивни, если надумаешь. Я видел, как он шарит взглядом по комнате. С постели виден был проём между домами, мостики и железный ящик громкоговорителя – достаточно, чтобы понять насколько далеко мы от ворот бойни и от караульного. Если он помнит, как шёл сюда, и если он не полный болван, то сообразит, что ни одного стражника ближе нет, а караульный от ворот не успеет прийти ему на помощь. Шанс поднять тревогу у него, возможно, есть, шансов выжить при этом нет. Мысли его, должно быть, метались так же затравленно, как взгляд. Потом он снова скосил глаза на меня. - Так ты - хочешь – умереть – героем? – повторил я, подчёркивая каждое слово, и почувствовал, как мой член мягко сдавливают поджимающиеся мышцы. Он дёрнул головой. - Одобряю, - кивнул я. – Давай договоримся: я тебя снова вырублю и… На мой взгляд, это был бы идеальный вариант. Он бы очнулся наутро с больной головой и свербящим задом, но получил шанс жить дальше. Но его это явно не устраивало: он дёрнулся и завозился, рискуя ненароком нарваться на остриё болта, задирая подбородок, пытаясь скинуть с лица ладонь и что-то сказать. - Только тихо, - велел я, ослабляя руку, и услышал шёпот: «Не надо…» Я не собирался выполнять просьбу, но если моё предложение его не устраивает, - так не устраивает, что он утрачивает осторожность и здравый смысл, - надо узнать, в чём дело. - Это почему же? – спросил я. - Крысы… - выдохнул он. Боится крыс? Я молча ждал продолжения, глядя, как он торопливо облизывает губы. Он боялся. Даже хуже. Это было что-то сродни панике. - Крысы, - повторил он. – Они сожрали сержанта Слипвуда… прямо здесь… прямо у этой постели. Он… он просто любил выпить и вечером был пьян, а утром мёртв и … и обглодан. Он замолчал, глядя перед собой – не на меня, а в сторону ведущего на крышу окна. Если бы не этот взгляд, я бы заподозрил обман. Но так смотрят люди, переживающие наплыв воспоминаний. Что он там видел? Какая картина стояла у него перед глазами? Сержант, с которого крысиные зубы сняли шкуру? Да, должно быть, зрелище поутру было не из приятных, но вокруг полно трупов, и четырёхлапые твари жрут их повсеместно. Или его пугает, что сержант не успел стать трупом до того, как его обглодали? Он боится, что будет ещё дышать, когда за него примутся серые твари? Что бы это ни было, оно действительно его пугало. Я слышал частое, загнанное дыхание и чувствовал дрожь, - его испуг был настоящим. Плохо. В панике он способен поднять шум. - Ладно, - сказал я. – Но я ещё не закончил. Он мотнул головой, отворачиваясь и ответил, похоже, сквозь зубы. - Что хотите делайте… Не оставляйте только… У некоторых людей есть страхи, особенные, личные. Порой их пугают ерундовые вещи, но страх настолько силён, что они готовы прыгать в окна при виде паука или подчиняться насилию, лишь бы не сталкиваться с грызунами. Что ж, ему же хуже. - Тогда, - сказал я, вытягивая ремень из его спущенных брюк, - руки вперёд на спинку кровати. Он не пытался сопротивляться, ни когда я прикручивал его запястья к изъеденному ржавчиной поручню в изножье, ни после, вынужденный стоять на коленях, с поднятым задом и опущенной головой, упираясь локтями в замызганный матрац. Молча. Без стона и без звука. Не оборачиваясь, и не пытаясь заговорить. И это меня уже совсем не возбуждало, мне потребовалось время, чтоб раскачаться, догнать упущенный за разговорами и вознёй настрой. Парень зажимался и был напряжён. Бессознательным он мне нравился больше. Я стал двигаться медленнее, положил руки ему на плечи, понемногу сдвинул их к шее, и начал ускорять темп. Это было почти утомительно. Стражник не сопротивлялся, но инстинктивно принимал не самую лучшую позу, пытался сдвинуть колени, выгнуть спину. От этого ему наверняка было только хуже, хотя такого сопротивления внутри, как поначалу, я уже не встречал. Рубашка сползла у него по спине, почти до лопаток; вдоль позвоночника проступила испарина. Скрип кровати из ритмичного стало почти монотонным. Полупустая склянка с эликсиром откатилась от движений на край, стражник вдруг шевельнулся, приподнимая голову, и тогда мои пальцы сомкнулись на его шее, и к скрипу пружин, потрескиванию светового столба снаружи и далёким всплескам волн присоединился тихий хрип. Он попытался вырваться. Это было почти так же убийственно, как там, внизу у лестницы, где я недодушил его, только ещё сильнее. Возбуждение достигло пика стремительно. Оглушающе. Безумно. Задыхающееся тело, бьющееся теперь в паническом страхе, сжимающиеся и расслабляющиеся мышцы, пульсирующие вокруг моей плоти, и собственное тело, пульсирующее такт в такт, пока последняя судорога не выжала меня и пока последний вздох не покинул его. Мне показалось, что время остановилось и свет сменился тьмой, может так оно и было. Потом я с трудом разжимал пальцы, они меня не слушались, мир вокруг медленно собирался из кусочков, словно вынырнув из бездны, где Чужой разобрал его на части. Растирая онемевшие кисти, я думал, что сегодня мой постоянный зритель наверняка развлёкся от души – такого представления я и сам не припомню. Рядовой остался лежать так, как я его бросил, поперёк сложенного матраца, только уже не спиной кверху, а на боку, и я заметил поверх ржавых потёков и жёлтых разводов свежие белёсые пятна с влажной каймой. Палач в своих мемуарах писал, что особенно часто наблюдал извержение семени при повешениях, вспомнилось мне. Вот и ещё одно доказательство его правдивости... Над бухтой всё так же светило предзакатное солнце, и это меня удивляло: по моим ощущениям давно уже должно было стемнеть. Конечно, если рассудить здраво, не более получаса назад этажом ниже упал подстреленный мной офицер. Только о какой здравости рассуждений может быть сейчас речь? Наваждение непреодолимого влечения покинуло меня вместе с возбуждением. Я стоял посреди комнаты и чувствовал себя так, словно только что проснулся после очень реалистичного, но абсурдного сна. Только необходимость застёгивать штаны свидетельствовала о том, что я не засыпал и не просыпался. А полуобнажённое тело на постели это подтверждало. К тому же меня и так нередко посещают видения совершенно бредовые, откуда я возвращаюсь со вполне реальными, хотя и фантастическими способностями... Я бы предпочёл, чтобы всё это было сном. Настоящим, оставляющим после себя только смутные воспоминания. Реальность забыть сложнее, хотя подчистить можно и её. Реальность куда менее вещественна, когда ты ни с кем её не делишь. Поправляя на руке арбалет, я наклонился к стражнику. Если я увлёкся и он мёртв, то воспоминание о произошедшем останется только в моей памяти, и мне легко будет о нём забыть. Я прикоснулся к его шее и убрал руку, с досадой почувствовав биение под пальцами. Но его можно добить. Мои клиенты недаром платят за устранение свидетелей большие деньги. Речь не всегда идёт о мести или о преступлении. Порой дело в том, что смерть соучастника, жертвы или свидетеля позволяет оставшемуся в живых «лепить» из воспоминаний что угодно, превращая свои прегрешения чуть ли не в добродетель, изобретая себе оправдания. Сам я не буду пытаться выдать чёрное за белое, мне достаточно просто избавиться от напоминания. Я отвернулся, взводя механизм арбалета... и замер. Со стены на меня смотрела Джессамина Колдуин. Портрет, одноцветный и схематичный, сделали чёрной краской по трафарету, прямо на стене. Сквозь лицо императрицы проступала штукатурка, казалось, что щека её треснула, как у фарфоровой куклы. Таких портретов полно намалевали по всему Дануоллу после её смерти. После её убийства. После того, как я её убил. Я дотянул скобу арбалета до упора и отпустил только после щелчка, не отводя глаз от портрета. Джессамина смотрела на меня укоризненно. Я не заметил портрет, когда проходил здесь в первый раз, потому что внимание моё было занято стражником, а эту стену было плохо видно из-за стоящего возле неё ящика. А потом меня интересовала только кровать. Выходит, пока я удовлетворял свою похоть, императрица смотрела на меня со стены. Это только краска, - сказал я самому себе. Это чёрная краска на грязной стене. Это всего лишь портрет женщины. Всего лишь одной из убитых мной. Не первой и не последней. Пусть даже она особенная, пусть даже сама Бездна это подтвердила. Глупо испытывать стыд от того, что одну жертву насиловал перед портретом другой. Я отвернулся, поправляя ремень, и перевёл взгляд на улицу и бухту. Тишина и покой. И чума. И разруха. Поначалу хаос был нам даже на руку, власти утрачивали контроль, банды наглели, стража опасалась соваться за пределы охраняемых кварталов поодиночке, а в затопленный квартал и вовсе не решалась лезть. Но чем дольше лорд-регент у власти, тем хуже идут дела, настанет день когда хаос доберётся до всех нас. Могла бы Колдуин остановить это? Было бы сейчас всё иначе, останься она в живых? Будь у неё возможность подать голос из небытия, что бы она сказала? Я оглянулся. Колдуин по-прежнему была полна укора. Если бы я мог с ней действительно поговорить, я бы сказал, что сожалею. И о её смерти, и о судьбе её дочери. Девочку объявили похищенной, она жива, но стала разменной фигурой в игре лорда-регента, и жить будет ровно до того момента, когда начнёт представлять угрозу его власти. В ближайшие дни мы наверняка увидим коронацию юной Эмили. Единственная причина, по которой это событие затягивается – Корво Аттано. Кэмпбэлл с Берроузом хотели, чтобы он подписал бумаги, признав их ложные обвинения, но так и не сумели заставить лорда-протектора оболгать себя. По слухам, Кэмпбэллу надоело, а Берроуз устал трястись от опасений, что тайна похищения Эмили будет раскрыта, - ему хочется поскорее стать героем, вернувшим династии Колдуин законный трон и отделаться от опасного свидетеля. Приговор Аттано был подписан, и, кажется, должен быть приведён в исполнение сегодня. Мне бы стоило порадоваться, но эта смерть заставляет меня испытывать ещё большие сожаления. Может, оттого, что мне мерещится тень меня самого, такого, каким я прибыл в Дануолл много лет назад, и я невольно то и дело пытаюсь представить себя на месте Корво. Это неприятные мысли, я пытаюсь не углубляться в них. Выходит плохо. Ещё хуже то, что эти размышления заставляют задумываться о себе самом, о том, каким я когда-то был и чем теперь стал...