Тьма веков одиночества

♪ASP – Me (Video Edit)

«А Плотник молвил: "Хорошо Прошлись мы в час ночной. Наверно, Устрицы хотят Пойти к себе домой?" Но те молчали, так как их Всех съели до одной». Льюис Кэррол «Алиса в Зазеркалье»

      Сознание возвращалось ко мне прерывисто, моментами, то выбрасывая из омута памяти в реальность, то вновь кидая обратно. В голове наперебой кричали голоса. Старые, уже почти забытые, словно из другой жизни. Нацистские. Немецкая речь, звуки и картинки; мозг старательно вытягивал из памяти даже запахи лекарств в кабинете Менгеле.       Голова гудела. Из-за нахлынувших воспоминаний мне начало казаться, что я до сих пор в концлагере. По телу прошлась привычная дрожь, но когда я открыла глаза — сразу пропала. Было темно и холодно, как бы тривиально это не звучало. Приподнявшись на локтях, я ощутила лёгкое холодное дуновение — сквозняк. Голоса в голове стихли, я пыталась осмотреться, но глаза очень медленно привыкали к темноте, никак не хотели выхватывать очертания предметов. Сначала я подумала, что я дома.       Дома.       Мысль пришла неосознанно. Я назвала домом не квартиру в Кракове, нет. Поместье графа Батори. И мне это понравилось. В груди разлилось какое-то тёплое чувство, но стало тревожно — потому что я точно не в его особняке. Что я помню последнее? Мы с Кроули отправились на поверхность, там началась небольшая потасовка, от которой я скрылась в машине. А потом тот огромный монстр... и восьмой прародитель, который убил его и, отчасти, спас меня. Получается, я теперь у него? Но почему Кроули не отыскал меня, или Хорн, или Чесс... снова куча вопросов без ответов.       Сколько прошло времени? Что теперь со мной будет?       Не успела я приподняться, как дверь в комнату распахнулась и в слишком ярком свете свечи я увидела девушку. Пока глаза мои привыкали к свету, незнакомка прошла в комнату, осветив всё вокруг, и остановилась у кровати, на которой я лежала. Тыльной стороной ладони протерев глаза, я постаралась внимательно рассмотреть её, хотя этого и не понадобилось: я сразу её узнала.       — Ты... я видела тебя в поместье Батори вместе с восьмым прародителем. Ты ведь его служанка, верно?       Девушка молчала. Карие глаза беспокойно метались, словно не могли найти цель, а свободная рука то сжималась, то разжималась. Она постоянно прикусывала губу, почти что до крови. Шумно вздохнув, она быстро развернулась и хотела было уйти, но перед дверью снова остановилась и посмотрела на меня из-за плеча.       У неё был человеческий цвет глаз, но вампирские клыки. Значит она, как и Микаэла, — полувампир?       — Тебе здесь быть нельзя. Если придёт твой хозяин, плохо будет всем.       Она в долю секунды оказалась рядом со мной и, схватив меня за руку, буквально выволокла из кровати и, затем, комнаты. Мысли в голове путались; такого сумбура я не ощущала с того момента, как несколько месяцев назад пришла в себя после Освенцима. Хватка у служанки оказалась очень крепкая, и было никак не вырвать руку из её цепкой ладони. Она шла очень быстро, так, что я еле поспевала за ней. Пламя свечи перед её лицом колыхалось, грозя вот-вот потухнуть. Мы начали резко подниматься по крутой лестнице с такими высокими ступеньками, что приходилось сильно напрячься, чтоб просто залезть на одну из них. Так это и есть обиталище графа Варгоши? Когда закончилась лестница, мы оказались в пустом зале. Света свечи здесь было маловато, однако на стенах висели редкие факелы, которые чуть-чуть, но разгоняли темноту.       Место это было сырым и тихим. Слишком тихим. Служанка уверенно вела меня через зал, а затем начала петлять по коридорам. Её шагов не было слышно, а вот мои глухим эхом отскакивали от высоких потолков, но в ушах громогласно стучало только сердце. Я снова предприняла попытку вырвать руку, и на этот раз девушка остановилась.       — Господи, да объясни ты мне, прошу тебя! Куда ты меня ведёшь? Почему я оказалась здесь и где Варгоши? Хотя бы имя своё назови... пожалуйста.       Я потёрла запястье, за которое держала меня полувампирша, и закрыла ладонями глаза, устало и шумно вздохнув. Попытка привести мысли в порядок и сконцентрироваться ни к чему не привела. Убрав руки от лица, я заметила, что служанка бегло осмотрелась, словно ожидая преследования, затем перевела взгляд на меня. Она очень тяжело дышала, как будто бег утомил её; по вискам стекали редкие капельки пота, заставляя тёмные, чуть вьющиеся волосы прилипать к коже. Она сглотнула слюну и отвернулась.       От осознания простой мысли по спине моей пробежали мурашки. Ей нужна была кровь и она была очень голодна, но каким-то немыслимым усилием воли она могла контролировать себя.       — Миранда... меня зовут Миранда. Тебя нашёл на поверхности хозяин и привёл сюда. Ты... ох... ничего больше не скажу. Просто тебе здесь быть нельзя.       Она говорила не грубо, но тон её возражений не терпел. Служанка хоть и была мне совершенно незнакома, вызывала она при этом странное амбивалентное чувство лёгкого страха и доверия. В Миранде было слишком много сомнений, слишком много нерешительности; она долго думала перед тем, как сделать шаг и попытаться вывести меня из замка. В ней ещё было слишком много от человека.       Не поворачиваясь, она вновь взяла меня за руку и потянула за собой, уже более уверенно ступая по коридорам.       — Твоё сердце слишком громко стучит, — не поворачиваясь, сказала служанка.       — И... извини, — ответила я чисто по инерции, как будто это могло что-то исправить.       Миранда держала меня за руку, то сильно сжимая запястье, то еле прикасаясь. И держала она как раз ту руку, на которой был выбит номер. Я, насколько могла, пыталась осматриваться по сторонам, но ничего путного высмотреть не могла. Было достаточно темно, сыро и холодно, но больше всего меня пугала мёртвая тишина, прерываемая лишь моими шагами. В особняке Ферида, хоть и не было почти прислуги, но всегда слышались хотя бы какие-то звуки жизни, будь то редко появляющаяся Мина или приходящие в особняк дети. Даже грохотание посудой на кухне на нижнем этаже, создаваемое Баженой, слышалось почти всегда.       Особняк Батори был живым, а это место — мёртвым.       — Почему здесь нет прислуги, Миранда?       Мой вопрос остался без ответа, однако служанка только сильно сжала мою руку. Очень сильно, что заставило меня прикусить губу, чтоб подавить стон. Совсем скоро мы остановились перед тяжёлой, кованой дверью.       — Дальше надо идти без света. Не волнуйся, там есть факелы на стенах, и я буду вести тебя, — Миранда задула свечу, и мы погрузились в кромешную темноту. Зашуршала ткань — девушка накинула на меня свою накидку, ещё тёплую. — Закутайся сильнее и ни в коем случае не отпускай мою руку.       Снова схватив меня, она заставила идти чётко за ней и самой держаться за неё свободной рукой. Тихий скрип несмазанных дверных петель — и мы вошли в небольшое помещение, такое же сырое и тихое, как и другие. Миранда шла медленно, ступая мягко и тихо. Она оказалась права — факелы здесь и вправду были, но их было так мало, что разглядеть что-либо становилось трудно. Однако небольшие помещения слева и справа, ограждённые толстыми прутьями, я смогла рассмотреть очень чётко. Это было очень похоже на подземелье в средневековом замке. Миранда шла тихо, но затем резко остановилась. И только тут я услышала негромкое сопение, которое доносилось со всех сторон. Даже не сопение, а хрип, словно в клетках сидели голодные звери.       Стало очень жутко, и я сглотнула слюну в пересохшем горле.       Что-то закопошилось сначала с одной стороны, затем и со всех остальных. По прутьям начали бить изнутри чем-то острым... когтями? Существа, что были здесь заперты, видимо почуяли наши запахи.       Нет. Миранда дала мне свою накидку, потому что она пропиталась её запахом. Возможно ли, что существа привыкли к ней, но мой запах всё же смогли почуять? Я подавила стон и прижалась к горячей спине служанки. Она сильнее сжала мне руку, и я могла поклясться, что слышала, как от негодования у неё заскрежетали зубы.       — Напрасно. Теперь уже напрасно. Идём! — она вновь потянула меня за собой.       Когда наши шаги стали намного громче, существа в клетках загалдели; они начали бросаться на стальные прутья, и я видела уродливые когтистые руки, покрытые серой кожей. Света факелов не хватало для того, чтобы разглядеть то, что в тени, и я была этому очень рада. Воспоминание, вырвавшееся из омута памяти, очень ясно осветило всю картину.       Отсутствие крови для бессмертного существа губительно — они начинают худеть, выпадают волосы, а сознание умирает. В конечном итоге они превращаются в уродливых тупых созданий, обезумивших от голода, и могут напасть даже на сородичей.       Когда мы почти подошли к двери, ведущей из этой страшной комнаты, одно из существ смогло ухватить край накидки, которую мне дала Миранда; я вскрикнула и, от неожиданности, выпустила её из рук. Служанка резко потянула меня за руку и вытолкнула за дверь, с грохотом закрыв её за нами.       — Извини, — тихо проговорила я, словно моё извинение могло вернуть утерянную накидку.       Миранда помотала головой. Я заметила, что она стала дышать ещё тяжелее. Проскочила дикая мысль: может, предложить ей своей крови? С другой стороны, она ведь не просто так до сих пор не пила человеческую кровь. Я почувствовала себя тяжёлым балластом; не думаю, что такая с виду хрупкая и покорная служанка и раньше делала что-то наперекор своему господину. Зачем же она спасает меня? Я ведь никто для неё.       То, что произошло в следующую секунду, я не забуду никогда. Что-то с силой отшвырнуло служанку к стене и она с тяжестью, от которой ломаются человеческие кости, влетела в камень. Пошли трещины, а факел, который висел рядом, упал, и огонь забился на полу. Я зажала рот ладонью, дабы подавить крик.       — Миранда?.. — низкий, почти шипящий голос прорезал темноту. В круг пляшущего света ступил Варгоши; он сжимал и разжимал кулаки, отчего браслеты на его запястьях звенели.       — Вы не понимаете, господин. Вы не сможете это сделать, не пытайтесь, прошу вас... — от нехватки сил, Миранда опустилась на колени на пол и схватилась за раненое плечо.       Встретились два взгляда: один — плачущий, покорный и просящий, второй — слегка удивлённый и уставший, надменный. Во взгляде восьмого прародителя не читалось ответных эмоций к преданной служанке, истекающей кровью от удара. И только тут до меня дошло... всё это время Миранда заботилась не обо мне, но об Алистере. Она понимала, что если за мной придёт Ферид, то вся жизнь в замке Варгоши рухнет. Но что же такого сделал для Миранды восьмой прародитель, что она так трепетно защищала его?       — Ты меня очень разочаровала, Миранда, — вампир опустился перед ней на одно колено и провёл тыльной стороной руки по волосам и лицу девушки. Всхлипы стали громче.       — Прошу, одумайтесь...       Алистер запечатлел на лбу служанки короткий поцелуй и раздался глухой удар. Я опустила глаза и заметила торчащую из груди полувампирши руку. Браслеты снова зазвенели, а сердце в ладони вампира продолжало биться; Варгоши поднял алые глаза на меня и улыбнулся акульей улыбкой.       — А теперь вернёмся к тебе, Хана.

***

      Ферид стоял в пустой комнате и смотрел в окно, из-за занавесок которого еле-еле пробивался тусклый зеленоватый свет с улиц города. В комнате не изменилось ничего, не было даже намёка на то, что последние несколько месяцев здесь жил человек. Кровать идеально застелена, камин чист от пепла, ни одна вазочка и ни один предмет не сдвинут с места. Хана словно летала по комнате, стараясь ни к чему не прикасаться.       Но запах. Запах — он был везде. Стойкий, чётко уловимый человеческий запах, для вампира — как плотный туман в помещении. Ферид отошёл от двери, перед которой простоял с несколько минут, и одним движением скинул плащ с плеч на пол. На лице не играл ни один мускул. Когда Кроули вернулся и сказал, что они потеряли Хану на поверхности, Батори... расстроился? Да, что потерял хорошую игрушку. Да, что потерял постоянный сосуд с кровью. Да, что не смог с её помощью насолить людям. Да, что пропала... та, которая смогла понять? Ферид чувствовал себя странно. Впервые за долгие столетия он не мог понять, что же ощущает по отношению к смертной. Из-за того, что раскрылся перед ней? Воспоминания об Эржебет были самым сокровенным в его бессмертной жизни, и только Кроули и Бажена знали всю правду.       Он чувствовал, своего рода, некое опустошение. Вроде бы всё нормально — но не хватает чего-то. Маленького, но важного. Он давно забыл, что значат человеческие эмоции и чувства. У вампиров они обострены намного сильнее, и поэтому это совсем не то. Хана — человек не этого времени. Война между вампирами и людьми стала уже привычной, нормальной. Один вид борется с другим. Поэтому Хана так быстро приняла этот мир. Потому что жила в том, где люди убивали друг друга. Подверглась антисемитизму, видела аморальные вещи. Сама испытала на себе всё это.       Поэтому-то и была особенной.       Ферид прошёл вдоль массивного комода, заглянул мельком в зеркало над ним — блеснули алые глаза и светлые волосы. Замурлыкал, как довольный кот, обнюхивающий нору мыши. Затем подошёл к кровати. Принюхался. Тихо опустился на корточки между спинкой кровати и тумбой. Здесь запаха Ханы намного больше, чем в других частях комнаты. Тонкий палец с длинным ногтем постучал по стене. Затем ниже, потом ещё ниже. Опустился на плинтус и постучал снова.       — Умная девочка, — улыбнулся Ферид и достал неплотно прилегающий кусочек плинтуса.       За ним оказалась небольшая выемка в стене — и как она её нашла? Внутри — небольшой блокнот в кожаном переплёте. Ручка привязана за нитку. Не самый лучший тайник, но тот, кто долгое время прятал всё ценное от солдат, не сможет уже избавиться от привычки. Ферид уже знал, что там. Возможно, он не хотел читать, но должен был. Чтобы отделаться от мыслей о том, как сворачивает шею Варгоши.       Я заметила, что многие люди любят говорить: «Что было — то прошло, забудь». Но нельзя просто сказать, что всё это было в прошлом. Этого вообще не должно было происходить. В оккупации было плохо. Немцы забирали почти всё, что могли унести и что представляло хоть какой-то интерес. Еду — в первую очередь. Квартиры проверяли часто, по несколько человек. Помню, был один хороший солдат. Не дышал ненавистью, позволял оставить хоть какую-то еду. Но на место одного хорошего приходили десять плохих. Не хватало одежды. Чтобы не замёрзнуть, приходилось снимать её с мертвецов.

***

      Накатывала паника. Хана лежала в кромешной тьме уже около часа. Чувство времени у неё было обострено. Руки затекли — сведённые над головой, они были связаны чем-то кожаным, плотным. Ноги до колен были связаны — очень туго, чтоб хоть как-то пошевелить ими. Верёвки вились по телу, словно змеи, под какими-то немыслимыми углами. Заканчивались на шее, каким-то образом обвивая собой ещё и обе груди, пошло выставляя их вперёд. Хана не видела, но чувствовала почти всё до мельчайших подробностей. Ни свитера, ни штанов на ней не было. Только трусы, футболка и повязка на предплечье, закрывающая номер.       Страшно не было. Что может такое вампир, чего не делал с ней человек?       В воздухе витал тягучий, сладкий аромат. Какой-то дурман, от которого кружилась голова даже лёжа на кровати. Веки наливались свинцом. Хана предприняла очередную попытку дёрнуть руками или пошевелить ногами — бессмысленно. Внезапно хлопнула дверь, совсем рядом, как оказалось. Эха не было — комната совсем небольшая? Два раза легко стукнули каблуки и прогнулась кровать рядом с левой ногой. Инстинктивно Хана отодвинулась — совсем чуть-чуть, на сколько смогла, — её тут же притянули ближе.       — Не боишься? А жаль.

***

      Ферид перелистнул страницу, затем, не смотря, присел на кровать. В привычной манере закинул ногу на ногу. Страницы были мятые, словно Хана, пока писала одной рукой, второй мяла соседние листы. Все в разводах.       Соседями тогда была очень добрая пожилая пара. Они очень нас любили, но больше всех — Отто. Когда немцы пришли в первый раз, отец, конечно, защищал нас. Стены были тонкие, или, быть может, наш слух так обострился, но мы слышали, как кричал дедушка. Кричал недолго. Нашу квартиру оставили на потом. Когда они ушли, отец оставил нас в квартире и пошёл в соседнюю. Я пошла за ним; бабушка лежала на полу, избитая, в изорванной одежде. Мёртвая. Дедушка — рядом. Было много крови. Руки их — почти рядом, словно тянулись друг к другу.       Я впервые увидела, как отец плакал.

***

      Из-за дурмана, Хана не сразу сообразила, что Варгоши хочет сделать. Щёлкнул выключатель — комната озарилась светом, совсем тусклым, словно включилась лишь крохотная лампа. Хана с трудом раскрыла глаза, но почти сразу же заметила рядом с собой Алистера. Он был полностью нагим. Несмотря на абсурдность ситуации, к щекам девушки подкатил жар.       — Жаль Миранду. Правда, жаль. Она была... славной, — вампир улыбнулся, обнажая ряд острых зубов, и как-то грустно вздохнул. С натяжкой.       Когда он резко встал с кровати, Хана снова дёрнулась. Всё равно, никакого страха не было. Недоумение, отчаяние от безысходности, но не страха. Инстинкты всё равно работали, тело само двигалось в сторону от опасности. Она постаралась подтянуть ноги к себе, чуть-чуть, но это удалось. Повязка на предплечье держалась хорошо — это единственное, что волновало Хану. За номер на руке она волновалась больше, чем за своё целомудрие.       — Можешь делать, что хочешь. После того, что я пережила, пугаться мне нечему.       — О, я не собирался тебя пугать. Страх с похотью ничего одинакового не имеет. Хотя обычно мои любовницы не выживают, если они люди. Но ты нужна для большего.       Алистер отошёл к стоящему в углу столу, до которого свет не добирался. Что-то перебирал, переставлял. Зажёг несколько больших свечей. В руке мелькнуло лезвие ножа.       — Батори ведь тебе ничего не рассказывал? О том, как ты попала сюда?       Хана сглотнула скопившийся в горле ком и облизнула пересохшие губы.       — Сказал только, где нашли и как поняли, откуда я. Ведь есть записи, старые паспорта, довоенные архивы...       — Это не то, дорогуша, — Варгоши, крутя в руке нож, вернулся на угол кровати. — Ты ведь была в плену, по сути — на войне. Знаешь, что есть шпионы на обоих сторонах.       Мозг всё ещё находился под действием дурмана, так что Хана не сразу поняла, к чему ведёт вампир. Его низкий голос успокаивал, вгонял в дрёму. Путы на теле уже почти не ощущались. Мужчина говорил, медленно разрезая верёвки на ногах, но не трогая те, что на груди и руках. Случайно — или специально? — задел кожу на рёбрах, разрезая футболку, оголяя худое тело в шрамах. Уже почти ожившее, набравшее вес и женские округлости, но всё ещё порезанное. Запах крови ударил в нос.       — Если ты подумала, что я намекаю на твоего дражайшего Батори — то нет. Он, скорее, тот, кто всё про всех знает. Даже Крул такими знаниями не обладает. Даже я...       Когда Варгоши приложился горячими губами к ране, Хана чуть вскрикнула. Сначала не было больно. Но потом ей показалось, что она услышала от него: «Именно поэтому я хочу убить его».       А потом граф начал не пить, а вгрызаться в плоть. Хана закричала.

***

      Ферид пролистал почти всю книжку. Она была заполнена до самого конца. Быть может, наткнувшись на это несколько лет назад, он бы не испытал ничего. Сейчас же он мог ясно осознать, что происходило тогда. Вспомнить. За сотни лет жизни он видел много людских войн. Не понимал только их надобности. Наблюдал за солдатами, за людьми. Чувствовал жалость — не более. Жалость и сожаление за то, что люди свои жизни не ценят. А сейчас видел во всех описываемых сценах Хану. Его Хану, которая стала, как оказалось, не простым скотом.       Мы работали рядом с газовыми камерами. Смотрели через забор на тех, кто стоит и ждёт своей участи. Самое жуткое было то, что людей было так много, что им приходилось стоять в очереди и ждать, пока их убьют. Две самые большие газовые камеры были расчитаны на тысячу с половиной человек, но эсэсовцы загоняли туда по тысяча шестьсот-семьсот человек. Они шли за заключенными и били их палками. Задние толкали впередиидущих. В результате в камеры попадало столько узников, что даже после смерти они оставались стоять. Падать было некуда.

***

      Боль почти прогнала дурман, а воск, которым Варгоши капал на раскрытую рану, обжигал, но останавливал кровь. Его губы, грудь и живот Ханы — всё было в крови, медленно засыхающей. На глаза её выступили слёзы — от неконтролируемой боли, не от страха.       — Отличный вкус. Как у выдержанного вина, — Алистер облизнул губы. — Тебе ведь такое уже говорили? За такой кровью он придёт, это хорошо...       Одним движением он развёл её ноги и отодвинул полоску трусиков в сторону. Хана прикусила губу и попыталась отвернуться. Её накрыла волна стыда, от которого хотелось сгореть.       — Он тебя не трогал... удивительно, ведь кровь пробуждает похоть. Особенно такая кровь. Что ж, хоть где-то я обойду седьмого прародителя.       Острые зубы Варгоши оставили глубокую рану сначала на открытом лобке, затем впились ниже. Это было извращённо, больно и грязно. Хана пыталась дёргаться, но от каждого движения становилось только больнее. Он не пил кровь — он грыз плоть, из которой кровь сочилась сама. Одной рукой он опирался о кровать, дабы не потерять равновесия, другой же тянул бандаж на груди на себя, заставляя Хану выгибаться ему навстречу. Устав кричать от боли, она лишь сильнее стискивала зубы и кусала губы до крови. Ногти впивались в ладони, оставляя красные полумесяцы. Подняв голову, Варгоши шумно задышал. Кровь струилась по подбородку, шее, груди. Браслеты на руках звенели. На рану снова полился воск.       Хана застонала от неожиданности, когда почувствовала у влагалища его руку. Затем два пальца — внутри. Было мокро, влажно и больно. Одна его рука всё ещё держала бандаж на груди. Каким-то образом он смог подтянуть Хану чуть ближе к себе, одновременно потянув за верёвку и напрягая руку на лобке.       — Поверь, это и близко не стоит с тем, что я обычно делаю. Просто ты ещё нужна... живой и более-менее целой.       Без предупреждения, резко, руку заменил член, и Хана разомкнула губы, чтобы вырвался крик.       Стыд накрывал волной.

***

      Ферид потерял счёт времени. Просто сидел и читал, но когда хотел было кончить это дело, нашёл то, что его заинтересовало больше всего. То, от чего у Ханы руки в кислотных ожогах. То, что не забудет ни один еврей, побывавший в Освенциме.       Все эксперименты Менгеле сводились к двум основным задачам: найти эффективный способ, который сможет повлиять на снижение рождаемости неугодных нацистам рас, и всеми силами повысить рождаемость арийцев. Он приходил в бараки — улыбался. Делал вид, что хочет помочь. Иногда детям даже дарил что-то сладкое. Пытался скрыть свою натуру? Ему очень нравились люди с отклонениями. Карлики, великаны, в особенности — близнецы. Я побывала у него два раза — и оба раза страстно желала умереть, лишь бы не находиться в том месте. Мне относительно повезло, ибо над другими надругались сильнее. Но я видела их. Тех самых цыганских близнецов, о которых говорили девушки, вернувшиеся в наш барак. Сшитых вместе и умирающих, стонущих от боли.

***

      Было много крови. Откуда, из каких ран она текла — Хана уже не понимала. Боль постепенно отступала, и дурман снова занимал своё место в голове, затуманивая разум. Алистер лежал на ней. Просто лежал, соприкасаясь влажным телом с её. Спокойно дышал и не было похоже, что вампир устал от полового акта. Однако, он всё ещё находился внутри неё. Член слегка пульсировал внутри, Хана это ощущала. Было мерзко, влажно и стыдно. Но страх так и не появился. Тело покрылось новыми ранами, некоторые всё ещё кровоточили. В процессе Варгоши сорвал с её предплечья повязку, оголив номер. Сделал несколько укусов, словно пытался вырвать кусок кожи с номером. Хана не хотела показывать цифры, потому что это — только её ноша. Но сил у неё осталось так мало, а дурман в воздухе был так силён...       Поскорее бы оказаться дома.

***

      Дочитав до конца, Батори захлопнул книжку. Улыбка на лице была привычна, словно приклеенная к нему маска, с которой он не в силах расстаться. Записи закончились, и мысли его снова вернулись к тому, о чём он думал перед тем, как зайти в комнату к Хане.       Как именно он убьёт Варгоши.       Встав с кровати и подойдя к камину, он раскрыл железные дверцы и полил розжигом на аккуратно сложенные дрова. Чиркнула спичка — огонь разгорался быстро. Несколько минут граф стоял неподвижно; смотрел на пляшущие язычки и отчего-то видел, представлял, что творит с его собственностью восьмой прародитель. Слишком хорошо знал извращённую его натуру.       — Прости, моя овечка, но это тебе больше не понадобится, — в пустоту сказал Ферид и кинул книжку с записями в камин.       Осталось только добраться до Варгоши. Всего-навсего добраться до его чёртового замка. Батори отошёл от камина на несколько шагов и странным, неловким движением прикрыл рот. Нащупал пальцами улыбку и с неким удивлением понял, что она приклеена к нему, хотя внутри что-то рычит, как злое животное, у которого хотят украсть еду. Это злость, которая в несколько раз сильнее, чем у человека, ведь все чувства вампиров намного больше людских.       Наклоняясь за брошенной на пол накидкой, Ферид облокотился одной рукой о край кровати. Шумно выдохнул — и, подчиняясь рычащему внутри зверю, с грохотом разломал кровать напополам, представляя, что это шея Варгоши.       Накинув на плечи накидку, Батори, как ни в чём не бывало, вышел из комнаты, снова улыбаясь. Восьмой прародитель был прав — никто не обладает таким количеством информации, как Ферид Батори. А информация, чаще всего, сильнее грубой силы.