Тьма веков одиночества

♪Starset – It Has Begun

«Крошка-паучок гулял по водостоку, Пошёл внезапно дождик и смыл его в песок, Но выглянуло солнышко и стало припекать, И вновь по водостоку пошёл паук гулять»

      Не описать одними словами то, что я чувствовала после рассказа Ферида. Прошло уже столько лет, а боль в его глазах не угасла. Он умелый обманщик и манипулятор, который ведёт себя как шут — по такому и не скажешь даже, что есть в его душе такая огромная дыра. Бажена говорила, что все вампиры были когда-то людьми, кроме одного, самого первого. Неужели есть на свете столько разбитых вдребезги душ? Я хотела ответы на вопросы — и я их получила. Но вот только отчего так невыносимо жалко это существо, сидящее передо мной?       Я чувствовала, как по щекам текут слёзы, но не могла остановить этот поток.       — Я понимаю... теперь ясно понимаю. Людская армия не знает той боли, которую пришлось пережить вампирам. Человек всегда был и остаётся самым жестоким существом.       О людской жестокости я знаю даже больше, чем можно представить.       — Не надейся встретить сочувствие у людей. Они глупы, — Ферид усмехнулся и протянул мне руку: я встала и покорно пересела на его сторону беседки. — Твои слёзы... их слишком много, Хана. Кого ты сейчас оплакиваешь?       Я закусила губу и шумно сглотнула, пытаясь прервать подступающую икоту. Почему-то со слезами навалилось сразу всё: мои воспоминания, его воспоминания... Возможно, что из-за застилавших глаза слёз мне показалось удивление, промелькнувшее на лице Батори. Но этот вечер в беседке в графском саду стал переломным моментом.       — Твои мучения ужасны. Ты так ясно чувствуешь боль, потому что ты — вампир. Все считают, что вы видите и слышите лучше, чем люди. Не значит ли это, что и чувствовать вы должны сильнее?       Я даже не сразу сообразила, что перешагнула порог учтивости, назвав его на «ты». Но вампир, казалось, не был против. Он молча сидел и смотрел на меня, как я всхлипываю и размазываю по щекам слёзы. Затем здоровой рукой Ферид слегка поднял мою голову за подборок, оголяя тем самым шею. Я зажмурилась.       Я была пленной, что в концлагере, что здесь. Разница была, разумеется. Однако суть не менялась — свободы у меня не было. Ферид Батори — мой надзиратель, господин... хозяин. Я это понимаю. Вампиры относятся к людям не как к равным, но при этом многие из них не могут полностью забыть свою собственную человеческую жизнь. Быть может, именно поэтому запрещено пить кровь из людей напрямую — в момент, когда губы бессмертного касаются горячей кожи, он сам вспоминает каково это — быть человеком. А такие воспоминания могут сделать вампира слабым. И сейчас, сидя в беседке, ощущая холодную ладонь Батори на своей шее, я сама пододвигаюсь ближе, чтобы дать ему мимолётно вновь ощутить человеческое тепло.       Я закрыла глаза, приготовившись почувствовать холод на шее, однако вместо этого тихо вскрикнула, когда вампир прижал меня к себе одной рукой. Уткнувшись в мою шею, он шумно и тяжело дышал, а его длинные волосы разметались в стороны. Не зная, как реагировать, я смогла лишь положить ладонь на его плечо, поверх пепельного водопада волос.       Сделай меня счастливым и я снова буду добродетелен.       Ферид стал тем, кто принял и полностью впитал мои воспоминания, и именно поэтому я ему благодарна. История за историю. Эти объятия — первое проявление теплоты, которое я ощутила после концлагеря. Последний раз... последний раз меня обнимал только отец ещё до войны. Какая ирония в том, что вампир, которому по призванию надо считать людей пищей, проявляет какие-то эмоции по отношению к смертной. Нельзя вампиров винить в людских смертях, ведь люди убивают друг друга настолько часто, что без правительства и законов они бы истребили сами себя. Возможно эта эпидемия, в какой-то степени, помогла человечеству.       От волос Ферида пахло библиотечной пылью и каким-то мужским парфюмом, уже практически выветрившимся. Было так тихо и спокойно, что я впервые почувствовала блаженное удовольствие от сложившейся ситуации. Однако не успела я и глаз прикрыть, как Батори резко разорвал объятия и в мгновение оказался на другом конце скамейки, спокойно поглаживая перебинтованную руку. Глаза его были прикрыты и на губах появилась еле заметная спокойная улыбка.       Сначала я не поняла, в чём же дело, но потом услышала за спиной приближающийся знакомый голос.       — Ферид, что это ты натворил во дворце?       Кроули Юсфорд спокойно прошёл по тропинке и заглянул в беседку, упёршись руками о плетёное ограждение совсем рядом со мной. Как всегда беззаботный и улыбчивый.       — О, слухи разносятся так быстро? Неужели я так популярен?       — Слухи, мой дорогой друг, — это когда ничего не было, а все хотят посплетничать. А то, что произошло у королевы — правда, которую разнесло сарафанное радио. О, Хана, привет! — аристократ легко потрепал меня по голове, и я нахмурилась, быстро поправляя платок.       Кроули мне нравился. Учитывая, что я достаточно много времени проводила с Хорн, она успела рассказать мне почти всё про него. В отличие от Ферида, Кроули не имел привычки строить какие-то планы, скрывать что-то и заниматься политической грызнёй. Он был прост, силён, улыбчив — этого хватало. Возможно, его стоило бы узнать получше... но мне как-то не хотелось лезть в чужие жизни. Ферид открылся сам, и мне достаточно одной трагичной вампирской истории.       Поклонившись на прощание, я встала и поспешила покинуть беседку, дабы дать им возможность поговорить.

***

      Я стала очень много времени проводить в библиотеке. С того небольшого происшествия во дворце королевы прошло два месяца. Рука Ферида давно срослась, и ничего более не напоминало об этом. Мне было интересно, что же произошло с Микаэлой. Спасла ли его Крул? Я больше не видела его в особняке, да и количество детей, которые раньше приходили сюда, значительно уменьшилось. Бажена была только рада этому, мне же было всё равно. Иногда я задумывалась о том, почему так редко вижу Мину, но она не играла какой-то значительной роли в жизни поместья, не любила детей, которые приходили сюда, и часто где-то пропадала. Бажена говорила, что «по поручениям графа». Переспрашивать мне не хотелось.       Я перестала носить платок. С момента моего пробуждения волосы мои отросли на пять сантиметров. Мало, конечно, но они уже могли скрыть шрамы от пыток и весьма мило топорщились в разные стороны. Чесс это тоже как-то заметила и, дабы подчеркнуть сие, подарила тонкую алую ленту, которую можно было повязать на голову. Одним из моих любимых платьев, находившихся в моём распоряжении, стало длинное кашемировое платье тёмно-бордового цвета. Оно идеально закрывало все мои шрамы, начиная от высокого горла и заканчивая щиколотками. Этакое подобие растянутой водолазки.       Постепенно я стала вспоминать, что такое быть женщиной.       В библиотеке было тихо, впрочем как и всегда в это время. Я давно уже приметила для себя уютный уголок в самом конце зала, скрытый стеллажами. Там был небольшой камин — точная копия такого же, красующегося в центре зала, — два мягких кресла и ковёр с длинным ворсом. Я читала исторические книги. Про войну, в основном, дабы пополнить свои знания, знать, что произошло с момента моей смерти. Было горько читать всё это. Вновь вспоминать, когда всё уже начало притупляться, но это надо было сделать. Я должна была знать, что же произошло потом.       Не так давно я прочитала кое-что интересное про Будапешт. Во дворе синагоги есть Древо жизни — железная плакучая ива, на листках которой выгравированы имена евреев, погибших во время Холокоста. Это светлая память, священное место для иудеев. У меня появилось желание побывать там. Однако учитывая эпидемию и вирус, которые убили почти всё человечество, я не знала, в каком состоянии находилось это место. Хорн и Чесс выводили меня изредка на поверхность, так что я видела только во что превратилась Япония. Не факт, что везде так же. Говорят, что один из основателей почти что отстроил Москву — кто знает, может и в Будапеште так же?       Однако озвучивать свои мысли я пока не торопилась. Несмотря на наш разговор в беседке, я всё равно так и осталась пленницей Батори. Сомневаюсь, что я имею право просить что-то.       Привычным путём я шла мимо стеллажей с книгами, мягко ступая по мраморному полу, всё ещё не отказываясь носить лёгкие чешки ради тишины. Мне нравилось быть незаметной — в какой-то степени, — не мешать вампирам существовать в этом особняке. Мне нравилась тишина библиотеки и уже хорошо слышимый привычный треск огня в камине. Однако в этот раз я уловила что-то новое — тихие, еле заметные всхлипы, словно... плакал ребёнок. Немного опешив от такого, я даже остановилась и слегка потрясла головой. Звуки не пропали, а стали даже ещё отчётливее. Ускорив шаг, я обошла последний книжный шкаф и удивлённо замерла перед своим тайным местом.       Между камином и креслом, в самом углу, сидел Микаэла и смотрел в огонь, изредка громко всхлипывая. На мальчишке были белые штаны и пиджак — упрощённая версия вампирских одеяний, без многочисленных ремней, плащей и брошей, а также чёрные сапоги. Рука была на месте, как и не было никаких намёков на дыру в груди, проделанную Феридом. Глаза у него всё ещё были голубые, но вот ясно выделяющиеся клыки сразу ответили на все возникшие вопросы.       Значит, Крул его всё же спасла... сделав вампиром.       Микаэла не замечал меня, когда я подошла ближе, или просто не хотел замечать. Он плакал, иногда вытирая слёзы уже мокрым рукавом пиджака, а я не могла стоять молча и ничего не делать, потому что плакал не он, а мой... мой маленький Отто. Ох, ну почему же они так похожи?       — Что ты тут делаешь? — спросила я, но мальчишка мне не ответил. Оно и понятно.       Я опустилась на ковёр напротив него, сложив руки на коленях. Продолжая плакать, Микаэла перевёл взгляд голубых глаз с огня на меня. Была какая-то скованность в его позе. Агрессия, направленная на всех, кто для него чужой. Но видимо поняв, что я — не вампир, он немного расслабился, хоть плакать и не перестал. Это было совершенно естественно для него. Странно было б, если бы мальчик не проронил ни слезинки после того, что с ним произошло.       — Ты очень похож на моего брата, Микаэла. Когда Отто болел, он часто плакал. Матери у нас не было, поэтому успокаивала его я. Я пела ему песенку про Крошку-паучка. Знаешь такую?       Мальчишка сделал глубокий, прерывистый от слёз и икания вздох, и отрицательно покачал головой. Эта песенка была что-то вроде колыбельной, успокаивающей детей. Её надо было петь и показывать руками, как паучок забирается по водостоку. Из-за этого ребёнок отвлекался от слёз и смотрел на руки, слушая песню.       — Крошка-паучок гулял по водостоку, пошёл внезапно дождик и смыл его в песок, — начала петь я, показывая при этом незамысловатые движения пальцами, — но выглянуло солнышко и стало припекать, и вновь по водостоку пошёл паук гулять.       Микаэла перестал плакать и на лице его даже появилось некое подобие улыбки. Он вытер слёзы тыльной стороной ладони и издал тихий смешок.       — Это песня-перевёртыш. Я знаю такую, она поётся ещё раз и ещё, и так до бесконечности. Просто мы называли её по-другому.       — Ну... вот видишь. Она же помогла тебе не плакать, — улыбнулась я и, встав с ковра, пересела на кресло.       — Не песня, а ты. Я ведь не такой маленький. Но голос у тебя приятный, да и ты неловко выглядела... меня это развеселило.       Замерев с книгой на вытянутой руке, я шумно сглотнула и ясно ощутила, как пульсирует жилка на виске. Отто был... не такой открытый. А мальчишка-то не промах. Что в голове, то и на языке. Вот так и успокаивай детей.       — И тем не менее, Микаэла... — я кашлянула в кулак, давая понять, что разговор окончен и я хочу начать чтение.       — Откуда ты меня знаешь? — он поднялся с пола и встал перед креслом, выпрямившись, словно проглотил палку. — Я видел тебя несколько раз здесь. Тебе рассказал Ферид?       Я помотала головой и положила книгу на колени.       — Бажена. Ты прибегал к ней на кухню, когда я там была.       — Точно, — мальчишка отвернулся и, казалось, о чём-то задумался. — Я тогда решил, что ты — новая прислуга. Кровосос.       Последнее слово он сплюнул с языка, скривившись, словно съел лимон. Засунув руки в карманы пиджака, Микаэла развернулся и направился в сторону выхода из библиотеки.       — Спасибо за компанию. Если тебе не трудно, не говори Батори обо мне.

***

      Когда через пару дней ко мне вновь зашли Хорн и Чесс, то я тут же кинулась собираться. Каждый наш поход наверх я ждала с нетерпением — вылазки случались довольно редко, так как в последнее время очень обострилась ситуация с людской армией. А дышать свежим воздухом мне было необходимо. Зима уже закончилась, снег таял, приближалась весна. Мне бы очень хотелось как-нибудь увидеть цветение сакуры — интересно, получится ли?       Сменив привычное платье на тёплые штаны и вязаный свитер с высоким воротом, я взяла куртку и вышла из комнаты. В холле уже ждали меня семнадцатые основательницы и Ферид с Кроули. Неужели они тоже решили пойти?       — Заставлять нас ждать — верх невоспитанности, Хана, — Чесс сложила руки на груди и нарочито-обидчиво вздёрнула носик.       — Угомонись, Чесс. Ты ведь в гостях, — мягко приструнила подругу Хорн и улыбнулась.       — И каждый раз я не устану повторять, почему мы должны возиться с...       — ...с моей любимой евреечкой! — перебил вампиршу Ферид, в долю секунды оказываясь за моей спиной и растягивая мне щёки в подобии улыбки. — Ну, как можно не улыбаться, глядя на это иудейское чудо?       Рука Кроули непроизвольно потянулась к лицу, а Чесс покорно замолчала, успев уловить в тоне Батори грозное предупреждение не болтать попусту. Оставив мои щёки в покое, граф положил одну руку мне на шею сзади, а второй начал махать уходящей троице. Когда двери закрылись, Ферид, смотря перед собой, начал проводить ладонью по шее вверх-вниз, забравшись под воротник. От холодной руки по телу моему прошлись мурашки, и я вздрогнула.       — На этот раз с вами пойдёт Кроули. У них троих небольшая... миссия. Надо проверить кое-что наверху. Не мешайся им, делай, что говорят. И Хана, — мужчина остановил меня, когда я уже собралась уходить, — не смей делать глупостей.       У него было такое серьёзное лицо, что я ожидала ещё каких-то важных слов. Какого-то наставления или чего-то в этом роде. Однако Батори не был бы собой, если б...       — И не забудь купить хлеба на обратном пути!       — Граф... вампиры хлеб не едят.       — Да ладно?!

***

      Несмотря на раннюю весну, на поверхности было достаточно прохладно, и я пожалела, что не взяла шарф. Застегнув посильнее куртку, я натянула капюшон и, придерживая его одной рукой, дабы не слетел от ветра и моросящего дождя, медленно побрела вслед за вампирами. Хорн и Кроули ушли далеко вперёд, а вот Чесс шла медленно, совершенно не замечая холодного ветра и игриво перепрыгивая с камня на камень. С трудом, но я поравнялась с ней и привлекла внимание, тихонько дёрнув за подол платья.       — У вас какое-то дело? Ты можешь мне рассказать об этом, Чесс? — аристократка недовольно посмотрела на меня и надула губы, поэтому я добавила, постаравшись сделать голос как можно мягче: — Пожалуйста.       — Ох, ладно, ты ведь не отстанешь. Мы недавно потеряли связь с одной группой, которая должна защищать скот на поверхности. Это на окраине Токио, нам близко.       — В каком смысле — защищать?       Чесс улыбнулась, обнажив аккуратные клыки.       — В самом прямом. Что делают люди со скотиной, которую потом уводят на убой? Строят ей убежища, выгуливают на пастбищах, выращивают для них зерновые культуры. Защищают. За людьми, знаешь ли, если не ухаживать, то кровь портится. Они начинают болеть и умирать. Есть несколько людских поселений, которые охраняют вампиры здесь, снаружи. Люди работают, занимаются фермерством. Многие, кстати, сами приходят к нам. Мол, это выгоднее — работать, жить в тёплом и сухом месте, а взамен отдавать ежемесячно некое количество крови.       — То есть получается...       — Ой, глупая ты, Хана! Не буду тебе больше ничего рассказывать! — надулась Чесс и быстро, как пташка, побежала догонять Кроули и Хорн.       Значит, вампиры заботятся о людях... это новость для меня. Не скажу, что я не размышляла об этом, но всё же из уст Чесс это звучало странно. Хотя если подумать, то это вполне логично. Да, они не признают людей равными себе, считают всего-навсего пищей, относятся к людям так же, как люди ранее относились к тем же коровам и свиньям. Растят на убой, но при этом не позволяют болеть, кормят и охраняют от Всадников. Разумеется они понимают, что если за людьми не следить, то они вымрут, а вампиры — прямо за ними, потому как не будет крови.       Если только не податься в каннибализм.       Мысли о вампирах-каннибалах я сразу же выкинула из головы, потому как оказалось, что мы прибыли на место. А идти было и вправду совсем недалеко. Догнав вампиров, я остановилась рядом с ними на небольшом склоне, внизу которого, по-видимому, и находилось то поселение. Со стороны это выглядело как небольшая деревушка из нескольких деревянных домов, больших парников и загонов для скотины. Всё было огорожено добротным каменным забором.       — Ох, а я так надеялся, что придётся избежать всего этого, — нарочито-расстроенно сказал Кроули, доставая меч.       Я хотела было спросить, что именно он имеет в виду, как Хорн резко повернулась ко мне и, обхватив одной рукой за плечи, отпрыгнула со мной на несколько метров в сторону. Она сделала это так быстро, что я даже не успела разобрать мелькающие перед глазами картинки.       — Оставайся здесь, Хана, — сказала белокурая вампирша и исчезла из поля моего зрения.       Загромыхали выстрелы, заскрежетала сталь о сталь. Хорн оставила меня у раскрытой двери старой, заржавевшей машины, в которую я тут же забралась. Задние окна были затемнены, поэтому я немедля пролезла на широкие сиденья и спряталась там. Сердце билось в груди как сумасшедшее, а мозг начал вновь отыскивать в памяти старые воспоминания о начале войны, когда бомбили Краков. Тогда было страшнее. Бомбы не выбирают, кого убить — они просто падают и разрывают людей на тысячи частей. Небольшая группа солдат Демонической армии в засаде — ничто против трёх вампиров, и уж тем более ничто перед воспоминаниями об эсэсовцах, заходящих в еврейские дома и стреляющих во всех, кто попадал в поле зрения. Сейчас мне было страшно. Не так сильно, как раньше — к страху привыкаешь, делаешь из него что-то знакомое. Мне было страшно не от этой засады; мне было страшно оттого, что я уже привыкла жить с вампирами, и менять что-то в этой новой жизни не хотела. Людская армия могла всё уничтожить и растоптать, даже не попробовав понять.       Я слышала крики солдат, громкие и надрывистые, звонкий смех Чесс и неверно отданные приказы командиров, посылающих своих подчинённых на смерть. Хотелось просто закрыть глаза и оказаться в поместье.       А если что-то пойдёт не так?       Оглушительный грохот позади и громкий рёв какого-то животного заставил меня медленно повернуться и припасть носом к заднему стеклу. Сквозь грязные разводы я чётко увидела, как со стороны города быстро приближается огромное чёрное-белое существо. Монстр на четырёх лапах, не имеющий аналогов в природе; вместо головы — длинная шея и клыкастая пасть с несколькими рядами больших треугольных зубов. И приближался он прямо к машине, в которой пряталась я.       Отчего-то людям кажется, что страх имеет пределы. Однако это только до того момента, как человек не встречается с неизвестным. На самом деле у всех есть безграничный запас ужаса. И я нашла в себе этот запас. Теперь ясно можно понять простых людей, которые просят защиты у вампиров от этих тварей в обмен на кровь. Мне казалось, что даже земля дрожит под давлением этого существа. Всадника Апокалипсиса. Название вполне... оправдывает себя. Имея в запасе ещё несколько секунд, я вновь повернулась обратно и постаралась выцепить взглядом из дерущейся толпы хоть кого-то знакомого. Людей в серой форме стало больше, однако и несколько вампиров, облачённых в белое, прибавилось. Значит пришла подмога. Не теряя больше ни минуты, я вывалилась из машины прямо в небольшой сугроб как раз в тот момент, как лапа Всадника опустилась на багажник. Полетели осколки стекла, несколько попали мне на спину и запутались в волосах, но времени их вытаскивать не было. Во время бомбёжки можно научиться очень быстро бегать и прятаться. Кто бы мог подумать, что после всего пережитого мне снова придётся это делать.       Монстр, видимо заметив именно меня и посчитав интересной приманкой, отбросил машину в сторону и помчался следом. Сердце в груди билось как бешеное; я старалась выкрикнуть хоть одно имя, но всё было без толку — дыхание сбилось и мне стало даже трудно дышать, не то что кричать. Хаотично высматривая место, где можно было бы спрятаться, я старалась бежать как можно быстрее, что с каждым разом выходило хуже и хуже. Я даже толком не могла понять, в какую сторону бегу. Как потом выяснилось — в совершенно противоположную от места схватки. Но страх на тот момент взял своё, мысли путались и я могла думать лишь о том, чтобы спрятаться где-нибудь от этой твари.       Но вокруг меня был лишь пустырь с редкими деревьями. Казалось, что ещё чуть-чуть — и Всадник просто-напросто растопчет меня. Он громко рычал, но затем крик его изменился. Он прервался на секунду, а затем снова завопил, но уже словно от боли. Замедлившись, но всё ещё продолжая бежать, я услышала характерный звук рассекаемой плоти. Последующий грохот и резко наступившая тишина позволили мне остановиться и тяжело упасть на колени. Сердце билось где-то в висках, уши заложило, а в боку сильно кололо. Я старалась привести дыхание в норму и удержать в голове мысль, что тварь мертва. Кто-то меня спас.       Кто-то за моей спиной начал мягко ступать по редкому, ещё не успевшему толком подтаять снегу. Хруст приближался, и я готова была повернуться и поблагодарить за спасение, как спиной вновь ощутила тот самый холодок. Знакомый и неприятный, пугающий холодок. Мне на плечо опустилась рука в чёрной кожаной перчатке и несильно сжала его.       — Варгоши?..