Тьма веков одиночества

♪Mark Isham – The Host Of Seraphim

«— Ты коммунист? — Нет, я антифашист. — С каких пор? — С тех пор как понял, что такое фашизм». Эрнест Хемигнуэй «По ком звонит колокол»

      История, которую вы прочтёте, весьма необычная. Хотя, сюда больше подошло бы слово «странная». Этот термин я смело могу применить и к себе, потому что всё, что будет происходить со мной, никак по-иному и не описать.       До сих пор я и сама не знаю, что послужило катализатором для всех событий, произошедших со мной после смерти. Да-да, именно после смерти. Я родилась в 1919 году, в простой еврейской семье в городе Кракове. И я стала невольным свидетелем и участником жутких событий, которые взяли своё начало в 1939, когда немцы впервые оккупировали Освенцим. Мне было всего двадцать лет. Я потеряла отца и младшего брата, ещё будучи в нашем родном Кракове. После этого меня, с остальными евреями, перевели из Казимежа* в Краковское гетто, где я прожила ещё четыре года. А потом, при попытке побега ещё с пятью девушками, меня расстреляли.       Меня зовут Хана Кропф, и так я начинаю рассказывать странную историю своей жизни после смерти. Но можно ли назвать жизнью существование в лапах вампира в 2016 году? Как оказалось — можно. И своей историей я надеюсь развеять много стереотипов о вампирах.

***

      В женском бараке было темно и холодно. Чтобы не замёрзнуть и не заболеть, мы сидели на полу, плотно прижавшись друг к другу. Под нами было мокрое сено, над нами — дырявая деревянная крыша, с которой капала дождевая вода. Несколько пустых трёхъярусных кроватей в три ряда, без матрасов и одеял, громоздились у левой стены, мы же, сбившиеся в кучу и дрожащие от холода, — у правой.       Мы были похожи на скот. Забитый и запуганный скот, который не знает, что с ним станет завтра. Когда нас всех перевели из Краковского гетто в Биркенау, то сразу же набили на руках номера. Получив их, мы перестали быть людьми. Изначально нас, женщин, в этом бараке было около пятидесяти. Сейчас же осталось не больше тридцати. Пару дней назад нескольких девушек примерно моего возраста забрали в барак номер десять. Каждый заключённый, который не знал истинного назначения этого места, думал, что это простой медицинский блок, куда поступают те, кто болен. Однако большинство, кто ведал о предназначении этого места, предпочёл бы смерть походу туда. Первой оттуда вернулась Иска — еврейка греческого происхождения, которая попала в наш барак после того, как у неё забрали новорождённого сына. Тех, кто поступал в Аушвиц в положении, сразу же направляли в отдельный блок и в течение нескольких дней вызывали преждевременные роды с помощью нескольких уколов в бедро. Иска родила на седьмом месяце, а потом попала к нам.       Из десятого блока она вернулась в худшем состоянии, чем ушла. Руки у неё тряслись, а правый глаз заплыл и не открывался ещё очень долгое время. Еле шевеля разбитыми губами, она выпила немного воды и сказала лишь одно слово: «селекция». Иска хорошо знала немецкий, а посему передала нам то, что услышала от солдат, дежуривших у десятого барака. «Селекцией» в лагере именовали процедуру отбора людей. Как и по какому признаку фрицы делали выбор никто не знал. Однако после этого тех, кого выбрали, отправляли в крематории и сжигали. Каждый раз мы видели огромные столпы дыма, поднимающиеся из-за крыш блоков, которые уносили с собой души невинно убиенных.       Когда Иска рассказала о скором проведении «селекции», некоторые из нас, совсем ещё девочки, протяжно застонали. Те, кто был постарше и кто находился в лагере дольше нас, привыкли ко всему, что здесь происходит, и поэтому их трудно было чем-то запугать. Они просто-напросто потеряли смысл жизни, поняли, что обречены и стали вести жалкое существование как нелюди. Я искренне им сочувствовала, но при этом меня каждый раз охватывал необузданный, первобытный страх и осознание того, что скоро я, возможно, стану как они.       Младшего брата и отца я потеряла четыре года назад, ещё при первой оккупации. Папа, оставив нас с Отто, ушёл на поиски припасов, но так и не вернулся. Скорее всего, его застрелили. Брата я потеряла через несколько месяцев после отца. Не проходит и дня, чтобы я не винила себя в своей невнимательности, по причине которой у меня забрали и Отто. Всего-навсего минутная заминка — и брата уже нет рядом. Несколько дней назад, когда мы работали, немцы разожгли огромный костёр на территории лагеря. Его полыхающее пламя было видно, наверное, из любого уголка бивака. Никто даже не думал кричать на нас, когда мы, завороженные огнём, оторвались от работы и стали смотреть на костёр. Солдаты не мешали нам смотреть, когда вывели из барака группу детей. Не мешали, когда они, слепо выполняя приказ, выстроились вокруг костра и от страха не могли сделать ни шагу больше. И они не мешали нам смотреть, когда начали медленно, одного за другим, кидать в полыхающий костёр живых детей. Я почувствовала, как у меня затряслись колени, а по щекам градом начали катиться слёзы. Внутри как будто что-то оборвалось. Осознание своей беспомощности перед этими монстрами, которые могут так запросто кидать в огонь живых детей, просто убивало меня. И именно тогда я поняла, что нет в мире зверя хуже, чем человек. Лагерь в считанные секунды наполнился криками отчаяния и боли. Стоящая рядом со мной женщина, казалось, кричала громче всех. Она упала на колени и стала беспомощно хватать голую землю руками, вскидывая голову вверх и выкрикивая имя. Одно-единственное имя, которое состояло не из букв, но из боли. Так воет убитая горем волчица, когда находит труп своего детёныша. Не в силах понять подобную жестокость, я стояла на месте и от шока не могла двинуть и пальцем. Именно в тот момент я поняла, что, возможно стоит поблагодарить Бога за то, что я не видела ни смерти отца, ни смерти брата. Иначе сердце моё не выдержало бы.       Публичное сожжение детей стало одним из многочисленных поводов для побега из Биркенау.

***

      Иска рассказала нам всё, что услышала от солдат. Её знания немецкого часто помогали нам, а в этот раз сыграли решающую роль. На следующий день в лагере была запланирована «селекция», после которой одну половину пленников собирались сразу отправить в крематории, а другую — доставить Менгеле.       При упоминании этого человека всё моё нутро словно содрогнулось. Разум может забыть плохое, а вот тело — никогда. Кожа ещё помнила страшную боль от ожогов химических препаратов, которые испытывал на нас Йозеф Менгеле. Не человек — монстр. В лагере его прозвали «Ангел Смерти», и это было очень подходящее прозвище. Я никогда не думала, что буду настолько сильно бояться одного-единственного человека. Когда Иска упомянула его, я почувствовала, что голова моя начинает кружиться, ибо страх обуял меня. Именно в этот самый момент я решила, что во что бы то ни стало выберусь из лагеря. Меня не волновало то, что будет после этого; меня волновало то, что есть сейчас.       Поддержали меня ещё пять девушек моего возраста. Всего пять человек из тридцати! Все они отчаялись, и на это было страшно смотреть. Ведь самое ужасное в таком месте — терять надежду.       Бежать решили поздно ночью, на следующий день. По плану мы должны были попасть в барак, в котором находилась грязная одежда, и там дождаться ночи. Однако всё пошло не так, как было задумано.       Наш побег выпал как раз на тот день, когда пленные солдаты решили пробиться с боем и устроить бунт. Мы, работавшие тогда у нашего барака, услышали выстрелы, немецкую и русскую речь, и решили, что надо бежать сейчас. Эта мысль пришла нам всем, ибо подсознательно каждый пленник ждал, когда кто-то будет отвлекать на себя внимание и фрицы потеряют бдительность.       И тогда мы побежали.       Держась вместе, но при этом двигаясь очень быстро, мы бежали в толпе с другими пленниками, держа путь к главным воротам. Что-то громко стучало у меня в голове, словно подгоняя и заставляя бежать быстрее. Я чувствовала, что задыхаюсь от нехватки воздуха, но всё равно продолжала бежать, расталкивая людей вокруг себя. Девушки из моего барака держались рядом, не отставая ни на шаг. Кто-то сильно задел мою больную руку, на которой были ожоги, но я не почувствовала боли — мне надо было только бежать, бежать без оглядки. Снова послышались выстрелы и крики, которые сливались воедино, оглушая, и я поняла, что в последний раз чувствовала подобный, обуявший меня, страх, только когда попала к Менгеле.       — Gefangene entkommen! Gefangene entkommen!*       Голоса их раздавались так близко и звучали так громко, что мне показалось, будто немцы вот-вот схватят нас за робы. Я помню, как снова услышала выстрелы — от них полегло несколько человек передо мной.       — Хана! — закричала мне одна из нас, но когда я повернула на бегу к ней голову, в тело моё уже впился свинец.       Странно, но после пережитой в лагере боли смерть от пуль показалась мне почти безболезненной. Будто бы кто-то очень сильно ткнул в моё тело раскалённым железом. В голове продолжала стучать мысль: «Беги, беги и не останавливайся!» Но для подобного было поздно. Ноги мои подогнулись, и я рухнула на сырую, холодную землю. Смерть подступала на протяжении нескольких секунд, в течение которых я успела почувствовать, как рядом со мной падают остальные люди, бежавшие с нами. Неужели это конец?       Мы не добежали до главных ворот всего несколько метров. Закрывая глаза, я не видела ничего, кроме грязно-серого неба и таблички на воротах: «Arbeit macht frei». Труд освобождает... но освободил ли он нас? Пустит ли Господь нас всех на небеса? Ох, как я надеялась на это.       Когда я умерла, мне было всего двадцать четыре года. Но кто бы мог подумать, что после смерти жизнь лишь начинается?