Тьма веков одиночества

♪Adele – Hello

«Отрадно спать — отрадней камнем быть. О, в этот век — преступный и постыдный, Не жить, не чувствовать — удел завидный... Прошу: молчи — не смей меня будить». Микеланджело Буонарроти

      Я никогда не считала себя очень верующей. Да, я безусловно верила в Бога, но это было как что-то само собой разумеющееся. Например, как наличие глаз у человека — есть, и хорошо. Даже в синагогу я ходила от силы раз в месяц. Я никогда не задумывалась о том, что будет со мной после смерти. Стану ли я ангелом и попаду ли в рай, или же наоборот, буду испытывать страдания в аду двенадцать месяцев, дабы искупить грехи*. Именно поэтому первой моей мыслью было: «Что со мной?», а не «Где я?».       Было темно и холодно. Когда я открыла глаза, темнота не развеялась. Мысли в голове не путались — их просто не было. Что-то одно билось под толстой коркой непонимания, пытаясь воззвать к моему сознанию, но я не могла выловить эту мысль. Почему-то осознание приносило ноющую боль, которая впивалась в череп, словно раскалённые иглы. Что же со мной случилось? Я ведь точно помню, что меня подстрелили. До сих пор я могу почувствовать боль от разрывающих мою плоть пуль. Быть может, мне всё-таки удалось выжить и фрицы доставили меня в лазарет?       Сначала я попыталась пошевелить указательным пальцем. Затем средним. А затем и всей рукой. Удивительно, но никакой боли я не чувствовала. Глаза у меня всё ещё были открыты, и смутные очертания предметов, окружавших меня, стали проявляться в темноте. Это пробуждение было не из приятных, далеко не из приятных. Стоило мне предпринять попытку привстать, как голова тут же закружилась и меня сильно затошнило. С пробуждением мозга, словно по щелчку, стали появляться и другие чувства: головокружение, слабость, сонливость и голод. Живот мой заурчал так, словно я не ела неделю. Хотя, это было близко к истине: в последний раз мне удалось перекусить запаренной брюквой за сутки до побега.       В голове начали бегать мысли, словно рой муравьёв. Тех, кто в Освенциме не мог работать, сразу же убивали. Если я до сих пор жива, то значит ранили меня не сильно. Далее есть два варианта: либо я в обычном медицинском бараке, либо в бараке номер десять. От последней мысли по телу моему прошёлся рой мурашек. Два раза я побывала там. И оба раза страстно желала умереть, чтобы не испытывать того, что творил там с пленными Менгеле. Каждый пленник боялся его больше всего на свете. Он заставлял нас чувствовать унижение, страх, беспомощность, но самое главное — боль. Поистине адскую боль, которую не описать словами. Одна только мысль о том, что меня могли снова отдать ему, нагоняла на меня такой страх, что я не могла даже пошевелиться. Стоит ли объяснять причину моего испуга?       Я чувствовала, что спина у меня сильно затекла. Лежала я на чём-то твёрдом и холодном — я ощущала это голыми ступнями. Железо. Железный стол? Новая волна страха заставила меня резко дёрнуться и перевернуться на бок.       Кривая улыбка. Немецкая музыка. Мотив оперетты*.       Nicht riss, Schatz*.       Я ведь не здесь, правда? Я всё-таки умерла и сейчас моя душа на пути к очищению. Да-да, потому что этого просто не может быть. Свинец убил меня, пронзил в самое сердце и лишил жизни, а я сейчас просто путаюсь в своих воспоминаниях, как маленькая мушка в паутине.       Nicht riss.       Сделав рывок, я не рассчитала сил и, ещё раз перевернувшись, упала на твёрдый, холодный пол. Бок, на который пришёлся удар, заныл тупой болью, которая тут же отрезвила меня. Люди чувствуют боль, только будучи в полном сознании. Тёмные образы моих мучителей развеялись, как утренний туман, и я протяжно застонала. Несколько секунд я не двигалась, пытаясь разобрать клубок спутавшихся мыслей, но как только хотела предпринять попытку подняться, хотя бы на колени, меня ослепил яркий свет, включившийся наверху. Я закрыла глаза и сделала единственное, на что была способна: заползла под стол и закрыла голову руками. Казалось бы, я сделала минимум движений, но это отняло у меня столько сил, что я смогла только раскрыть веки. Постепенно пятна перед глазами пропали, и я стала привыкать к яркому свету, который освещал только стол и немного пространства вокруг, так что полностью рассмотреть комнату я так и не смогла. Повернув голову набок, я стала беглым взглядом, сквозь пальцы, рассматривать помещение, однако внимание своё заострить я смогла лишь на медленно открывающейся двери.       Трое человек, стуча каблуками сапог, зашли в комнату и остановились около меня. Я не успела ни вскрикнуть, ни испугаться, когда меня резко выдернули из-под стола и усадили наверх. Свет всё ещё ослеплял, поэтому я одной рукой прикрыла глаза, а другой — упёрлась в холодное железо, дабы не потерять равновесие и снова не оказаться на полу. Когда глаза мои, наконец, привыкли к яркому свету, я смогла разглядеть людей в длинных плащах белого цвета с накинутыми на голову капюшонами. Это не форма эсэсовцев! Что же такое происходит?..       — Вы... вы кто такие? — только и смогла проговорить я, чувствуя, как отвратительно першит в горле от нехватки воды.       Незнакомцы ответом меня не удосужили, а лишь отошли в темноту, к стене, где я не смогла их видеть. Сомнения, поселившиеся в моей голове с момента пробуждения, начали укрепляться. У нацистов нельзя разговаривать без разрешения. А они меня не тронули. Не успела я задать ещё один вопрос, как за моей спиной вновь послышались шаги. У меня не было сил повернуться; сердце в груди билось, как сумасшедшее, норовясь вот-вот прорвать грудную клетку и упасть на пол; в висках эхом отдавались глухие удары, пугая меня ещё больше. Человек обошёл меня и, постояв несколько секунд в тени, нагнулся ко мне, и лампа осветила его лицо.       Никогда в жизни я не видела никого, кто мог бы хоть сравниться по красоте с этим человеком. Одет он был в белый камзол, чёрно-белый плащ и высокие, выше колена, кожаные сапоги. На руках у него были белоснежные перчатки, а алая лента, повязанная на шею, врезалась мне в память больше всего. У него были необычно длинные уши, в которых болтались, отражая свет, правильной формы рубины. Волосы, ресницы и брови — белые, и, как у альбиноса, красные глаза. Я никогда не понимала тех людей, которые могут что-то «прочитать» в глазах других. Не понимала, пока сама не увидела пляшущих бесенят в глазах этого человека. Вкупе с лукавой улыбкой, которой он одарил меня, весь его вид напоминал какого-то литературного беса, не злого, но творящего зло в шутку. Рядом с ним я чувствовала себя непозволительно уродливой. А как ещё может выглядеть пленник концлагеря? Я была похожа на обтянутый кожей скелет; испещрена синяками от побоев, истощена от голода и изуродована опытами. Не могу без слёз вспоминать о том, какие у меня были прекрасные, длинные и густые волосы тёмного цвета. Мой бедный Отто тоже раньше хвастался большой копной вечно растрёпанных волос. В нашей семье мы были одни такие. Теперь же ничто не могло скрыть шрамов на моей лысой голове.       Я понимала, что нет моей вины в ухудшении собственной внешности, но, несмотря на это, мне было неловко даже смотреть на этого красивого незнакомца, склонившегося надо мной. Я совершенно не понимала, где нахожусь и что от меня хотят эти люди. Только почему-то улыбка этого мужчины, хоть и была лукавой, но странным образом успокаивала меня, давала понять, что вреда он не причинит. Быть может, я просто отвыкла от улыбающихся людей?       Когда он заговорил, его голос, такой спокойный и приятный, ещё больше укрепил во мне чувство доверия:       — Маленькая, забитая овечка, — сказал он и легко поднял мою правую руку, где под разорванным рукавом полосатой робы, на предплечье, был выбит мой номер. — Что это такое?       Я выдернула руку намного резче, чем хотелось: его вопрос загнал меня в тупик и почему-то сработал простой человеческий инстинкт самосохранения — после всего пережитого мне было чуждо тепло чужих рук.       — Это... серийный номер пленника Аушвица. Объясните мне, где я? И кто вы такие?       На секунду мне показалось, что в глазах незнакомца промелькнул интерес — и тут же пропал. Он выпрямился и, подозвав к себе одного из стоящих в тени мужчин, сказал что-то тому на ухо. Он кивнул и удалился, а пепельноволосый снова посмотрел на меня и хлопнул в ладоши, чем сильно испугал меня.       Как долго я буду бояться каждого резкого звука?       — Овечка, сейчас у меня нет времени рассказывать тебе всё, зато моя милейшая служанка Мина с радостью повозится с тобой, пока я не освобожусь. Как твоё имя?       — Хана... Хана Кропф. Ответьте, где я нахожусь? Я всё ещё в Освенциме?       Казалось, моё непонимание только больше веселит мужчину. Господи, пошли мне сил вытерпеть это! Почему никто не может мне ничего объяснить?       — Ты очень интересная, Хана. Я думаю, что будет весьма весело.       Он снова нагнулся ко мне, на этот раз так близко, что я смогла почувствовать его запах, и аккуратно взял за подбородок, вызвав внутри меня бурю негодования.       — Только я хочу, чтобы ты запомнила одну вещь: я — Ферид Батори, и отныне и навсегда я — твой хозяин.       В тот день я ещё не знала, с кем мне уготовано было провести остаток своих дней.