Нам не дано предугадать...

      Ему могли бы придумать любую биографию и все, что осталось тогда Джону - молча проглотить и принять. Постепенно привыкнуть. Впустить в себя. Сделать своей второй натурой, тщательно оберегая истинное "я", стараясь не раствориться в наслоении чуждых фактов. Но все оказалось не так уж и плохо. Он не стал ни сиротой, ни членом какой-нибудь большой, шумной, помешанной на вампирах семьи. Нет. Родители,живущие где-то на юге Шотландии и старшая сестра где-то в Лондоне, с которой они, оказывается, абсолютно не ладили, по причине скверного характера последней. И, со слов Майка, еще и потому, что Джону категорически не нравилась подружка Гарри - Клара. Словно уотсоновское "нравится-не нравится" могло как-то повлиять на их отношения. Если вампир решил, что ему кто-то принадлежит - мнение остальных членов семьи уже не имело никакого значения. Тут хоть в лепешку расшибись или с Бартса прыгни (что, суть, одно и то же) - ничего не поменяется.       Джон сам не заметил как отвлекся от повествования соседа, задумавшись - с чего вдруг подобные ассоциации? Что такое "Бартс"? Ведь если верить собственным воспоминаниям - ни с чем похожим он никогда не сталкивался, попросту не мог, но между тем точно знал что это высоко. Убийственно высоко. Для него, прожившего всю жизнь среди низеньких уютных домишек, максимум два - три этажа, просто небоскреб. Хотя где это видано - небоскреб в пять этажей? И, кажется, взяться подобным нелепым сравнениям абсолютно неоткуда. Но память, словно клубок с тщательно смотанными нитками, стоило потянуть за кончик и вот, стремительно катится вперед, выскользнув из непослушных пальцев: холодный пронизывающий ветер, развевающиеся полы старомодной одежды, сосущая пустота под носами ботинок, протянутая в никуда рука и острое чувство грядущей беды, помноженное на судороги чужой душевной боли. Слишком реально и слишком ярко для бредовой фантазий. Словно уже пережитое когда-то, вот только когда? Черт побери, для еще утром "простого обывателя", жителя сонного Авимора, выверты сознания такого рода были чем-то чересчур фантастичным. Не похожими на него. Но тогда - почему так зачастил пульс? Отчего сердце выламывает ребра как медвежатник - дверцу сейфа? Зачем пот собрался в мелкие капельки над верхней губой? Что с Вами, мистер Уотсон? - Эй, ты слушаешь или уже засыпаешь? - Стемфорду, так и не надевшему очки, близорукость похоже совсем не мешала чувствовать состояние соседа по комнате. Или ему действительно было не впервой так коротать ночи? Джон вздрогнул, приходя в себя, осознавая что давно уже не сидит, укутавшись в одеяло. Его туловище, как-то незаметно для перегруженного информацией и событиями мозга, приняло горизонтальное положение и подушка с матрасом уже не казались такими неудобными как вначале. Расслабившееся тело механически вспомнило, как надо пристроиться, чтобы было максимально комфортно и почти по-домашнему уютно. Словно он здесь не первую ночь, а и вправду, если вдуматься в слова Майка, уже два года как обучается в Королевском Колледже и в будущем должен стать терапевтом. Только почему он ничего подобного не помнит? Почему вместо этого перед глазами, словно наяву, круглый купол и далекий шпиль, а совсем близко - скелет антенны, черепичная крыша напротив, пятачок и два глаза замаскированные под окна? Кто Вы, мистер Уотсон? - ... из тебя выйдет чертовски хороший врач, я уверен. Профессор Степлтон до сих пор переживает что ты не согласился на хирургию, но не теряет надежды однажды переубедить тебя... года эдак через два... Голова идет кругом. Или это комната танцует перед глазами, насмешливо скалясь идеальными, белоснежными зубами? И уже не кажется удивительным и странным то, что за его обучение заплачено из анонимного источника на шесть лет вперед. Чему тут поражаться, когда пальцы сжимают несуществующий хрупкий пластик, подушечками ощущая гладкость закаленного стекла и расшатанность кнопок сбоку? И стоит ли строить версии относительно личности дарителя, если лица все равно не разобрать за спутанными волнами волос? Чуть больше влажности - и в тугих кольцах кудрей можно будет запутаться навсегда. И эта еще не существующая зависимость пугает больше всего. Сильнее погружения в незнакомое прошлое. Необходимость отвлечься - как потребность дышать. Хорошо что Стемфорд, наконец, перешел от фактов его биографии к домыслам и слухам о том, кто бы мог это сделать, предполагая что на Джона, как на третьего ребенка в семье, положили глаз сильные мира сего, иначе откуда бы у бедного шотландца деньги на обучение в Лондоне? Ведь если он не третий - смысл тратиться вообще? Джон попытался опровергнуть данное предположение, причем аргументы, которые он собирался привести, были настолько привычны, словно повторялись, как минимум, не один десяток раз и уже успели набить оскомину и ему и соседу, но скорострельный Майк, выдающий слова со скоростью, которой позавидовал бы HK MG4*, не дожидаясь привычно несся дальше: -... Нет, конечно можно подписать контракт с армией и тогда денежки внесут за тебя военные, но это значит что после окончания учебы семь лет, минимум, придется отдать на благо Королевы. И не в старом мерзком, но таком родном английском климате, отнюдь. Везде где в военных действиях принимает участие британский контингент есть место ребятам из КАМК. Но я бы точно знал будь у тебя конракт, да и... Джону показалось что он только позволил себе моргать немного медленнее. Через раз. Вот сейчас он откроет глаза (и рот конечно) и с полной уверенностью заявит Майку что его факты и не факты вовсе. И Джон не третий, а второй. И его сестра - самая лучшая и... И голос соседа постепенно меняясь, становился глубже, богаче бархатными, ласкающими, щекочящими кожу интонациями тянул, тащил, волок в сон. В сон в котором обладатель этого самого красивого, самого опасного, самого ненавистного, самого желанного голоса говорил, говорил, говорил... О том что Джон сам не знает, какое он сокровище. И что снова медик - это здорово, и ему непременно пригодится и наверняка понравится. То что студенческая жизнь бывает только раз и если подработка - не более двенадцати часов в неделю и пусть это будет госпиталь Святого Варфоломея - прекрасная база, великолепные лаборатории и никаких кафе и пиццерий. Что не плохо бы заняться спортом снова. Пожалуй регби. Снимет лишнее, не нужное напряжение. Да и капитанская повязка Уотсону к лицу. Джон пытался разглядеть лицо говорящего - отчего-то это казалось чрезвычайно важным. Будто увидев его он снова обретет свободу, разберется с эти тотальным контролем над собой, вырвется из липкой паутины заранее расписанной, как по-нотам жизни... Но как ни крутился Джон - незнакомец всегда оказывался за спиной. В последнем, отчаянно рывке юноша извернулся совсем уж немыслимым образом и... Встреча с полом была не то что желанной, но вполне предсказуемой, судя по хохоту уже отошедшего после резкого пробуждения, вызванного грохотом учиненным Джоном, окончательно проснувшегося Майка, разглядывавшего гусеницу - переростка в которую превратился сосед плотно оплетенный простыней и одеялом, которые он умудрился намотать на себя, ворочаясь на кровати ночью. Смеющийся от души Стемфорд в тусклом зимнем свете зарождающегося дня казался таким... таким... правильным? нужным? необходимым? Сердце Уотсона неожиданно, помимо воли, пропустило удар. Необъяснимая, щемящая, выворачивающая душу тоскливая нежность заполнила без остатка, пустила корни в мышцы гортани, заставляя горло судорожно сжаться и пощипав для порядка слизистую носа рванула к слезным железам. Не известно каким мелодраматическим конфузом закончился бы этот непонятный приступ если бы Майк, внезапно прекратив смеяться, не соскочил со своей кровати, чтобы помочь соседу выпутаться из бельевого плена. Стоило их рукам соприкоснуться как Уотсону показалось что его дернуло током. Был у него в детстве неприятный опыт, когда маленький Джонни попытался в лавочке мистера Спенсера самостоятельно оживить допотопный автомат с газировкой, влажными пальчиками схватившись за рычажки на задней стенке агрегата. Правда тогда его только тряхнуло слегка, ну и порядком напугало, так что наверное неделю после этого он опасался подходить к коварному механическому монстру так жестоко обманувшему детское доверие. Сейчас же дело не ограничилось неприятным чувством покалывания в кончиках пальцев. Отнюдь. Концентрическими кругами от места соприкосновения двух тел стали расходиться волны боли - сначала не широкие, вполне терпимые, но чем дальше, тем глубже, сильнее, страшнее. И Джон сам не понял как оказался лежащим на боку с прижатыми к груди коленями. В промокшей насквозь пижаме, да что там, даже злополучные, так и не снятые белые носки стали влажными и липкими от пота. Непроизвольно постанывающим сквозь зубы. С подрагивающими от пережитого напряжения мышцами. Нос к носу с склонившимся к нему, но не решающим снова дотронуться, покрасневшим, бормочущим что-то невразумительное, вместо того чтобы оказать первую помощь, Майком. И если прислушаться... - Прости, прости, прости меня, Джон... Но поверх хриплого шепота, заглушая, главенствуя, как солирующая скрипка над оркестром уходящим в diminuendo*: ...не позволяй сиюминутному перечеркнуть главное... Все повторяется, правда? Только где это - главное? Наверное стоило если не ударить или оттолкнуть испуганные ладони, то хотя бы закричать. Какого черта? Ведь у него ничего такого не было на уме? Или все же было? И не только у него одного? Влечение, желание, похоть, как не назови - результат, оказывается, предначертан изначально. Боль. И не надо никаких соглядатаев или шпионских штучек, если только ты не идиот и не самоубийца - все понятно с первого раза. И безумно хочется завыть от омерзительного чувства бессилия. Но вместо этого Джон только облизал губы и с трудом поднявшись на ноги, качаясь как пьяный, побрел в душ. То ли шок от произошедшего был тому виной, то ли что другое, но мир, еще ночью старательно пытавшийся развалиться на части неожиданно стал целым и нерушимым, словно столб из метеоритного железа, позволив вспомнить, найти два не существовавших года, и даже то, что первой парой - внутренние болезни, опаздывать на которые - себя не любить. Ибо профессор Мортимер, несмотря на кажущуюся мягкость, смущенную улыбку, вечную рассеянность и непоседливого питомца, любимца всей кафедры, смешного кокер-спаниеля Снуппи, может устроить настоящий ад для тех, кто считает своевременный приход на его лекции ниже собственного достоинства. А Джон совсем не хотел получить проблемы по одному из профилирующих предметов. Их и так, если подумать - хоть отбавляй. Поэтому крутанув вентиль с холодной водой и с трудом сдержав рвущийся наружу крик, Джон мечтал только об одном - забыть. Про неприятности, про голос, про навязанную жизнь. Пусть даже невероятно интересную, о которой он и мечтать не мог совсем недавно. И вода, как и положено этому, одному из самых загадочных химических соединений, капля за каплей, струя за струей, наотмашь, выбила, выдавила все дурное и бессмысленное. Очистила разум, расслабила сведенные судорогой мышцы, принесла покой и если не ясность, то простоту мышления. Да - странное заклятие-реакция на чужие прикосновения. Да - два года прошедшие мимо. Да,черт побери, его не спросили изначально, поступив по закону сильнейшего. Но кто сказал что казаться слабее, уязвимее - плохо? Когда от тебя не ждут ничего кроме покорного послушания? Когда уверены в твоем смирении на все сто? Процентов, лет, миллионов? Не стоит ли в этом случае и дальше немного поводить за нос самоуверенного выскочку, кем бы он ни был? И, кстати, что там Стемфорд говорил про КАМК?