Нам не дано предугадать...

      Они были невероятные. Оба. Абсолютно потрясающие. Необыкновенные. Словно два увесистых камня, точно брошенные сильной уверенной рукой в центр сонной глади заросшего тиной пруда, свои появлением они всколыхнули всю округу. И чем дальше от центра событий - тем более невероятными были слухи о них. Но, прежде всего - о Ней.       Солнечная, рыжеволосая Китти была идеальной. Ладная фигурка, упругая, высокая грудь и аккуратная аппетитная попка, сделавшая бы честь любой девушке, но главное, главное - глаза. Прозрачные - как вода в горном ручье, зеленые - как молодые клейкие почки весной. Огромные, внимательные, насмешливые, обрамленные густыми, иногда стыдливыми, но чаще дерзкими ресницами. А ее острый язычок, не дававший спуску ни одному мужчине позволившему задержать свой взгляд на соблазнительных ямочках под коленками более одной минуты? А ее голос - неожиданно глубокий, с чувственной хрипотцой? А нежная, прозрачная, фарфоровая кожа? А даже на вид мягкие, идеальные в своей коралловой припухлости губы? И словно этого мало, контрольным выстрелом в пах - едва различимые, теплые медовые солнышки, игривой россыпью зацеловавшие носик и щечки. Есть от чего закружиться головам. И если мужчины в округе еще могли как-то утихомирить бешеное желание в постелях с благоверными (и беда тем, чьи супруги в пылу внезапной страсти умудрялись расслышать злополучное "Кэт"), то что было делать подросткам? Только голодными глазами провожать чертовку, да мысленно желать старине Джиму, неуклюжему, рассеянному, вечно всклокоченному милому Джиму, провалиться в преисподнюю и дать возможность... нет, не развлечься хотя бы разок, чего думать о несбыточном? Но поддержать безутешную вдову - об этом-то можно помечтать?       Не стоило винить соседок которые кривились вслед озорнице, порхающей походкой спешащей по утрам открывать маленькое кафе, которое они приобрели с Джимом у бездетных стариков Купфердов, словно у всех поголовно зубы разболелись. Завистью и только завистью можно было объяснить распускаемые о Китти сплетни. Мол - и брак то у них с Джеймсом фиктивный, ибо бедолага явно в постели полный ноль, только посмотрите - кожа да кости, как ветром-то не уносит? И, поэтому, никому она не отказывает, а что ни разу не поймали - так это до поры до времени. И вообще - может она уже со всеми в "моральных патрулях" успела потра... ("Марти, а ну брысь отсюда, нечего подслушивать!") - ишь как подолом то верит, тьфу, смотреть противно. Но их мужья! Вот уж от кого меньше всего можно было ожидать осквернение внезапно обретенного Джоном идеала. Видимо сильно задели их насмешливые комментарии Китти. Потому что, не чуть не меньше своих жен и нисколько не стесняясь в выражениях они обсуждали где, как и с кем эта шлюха проводит вечера. (-Да я сам видел, что, не веришь! Да кто ты такой чтобы сомневаться в словах самого Реджи Хоупа!) Хотелось бить направо и налево, но на каждый роток не накинешь платок и что мог подросток против здоровых мужиков? Поэтому все что мог позволить себе Уотсон - это отворачиваться и уходить, не слушая гадости, ведь грязь просто не могла прилипнуть к светлой, чистой Китти. Но самое удивительное для Джона, но, видимо, никак не для обывателей в их округе, что не смотря на все эти разговоры, посетителей у четы Райли было хоть отбавляй. Иногда дурная слава оказывается намного более полезнее доброй молвы? И то что приятели Уотсона готовы были отдать последние карманные деньги за стакан лимонаду и насмешливый взгляд хозяйки - разве стоило их за это винить? Сам Уотсон предпочитал любоваться своей звездой издали, при случайных встречах на узких улочках смущенно отводя взгляд и, наверное, никогда бы не решился на что либо, да и на что было решатся?, если бы не дурацкий случай...       Они возвращались с тренировки, возбужденные, еще толком не остывшие и предложение выпить Irn Bru в сиянии глаз прекрасной Китти было принято на ура. Тогда, наверное, Джон впервые и обратил внимание на то, что, похоже, не было секретом для окруживших его приятелей судя по их довольным ухмылка. Взгляд миссис Райли направленный на него. Только на него. Зовущий, манящий, обещающий что-то запретное, неизведанное ранее... Никто и никогда не кидал на Уотсона таких взглядов - чтобы мурашки табуном по коже, в горле - ссохшаяся корка не позволяющая ни звукам, ни даже дыханию нормально покинуть легкие, словно стальным обручем стянутые ожиданием, а внизу живота неожиданно горячо и как-то подозрительно-постыдно мокро. Парни ржали и стучали по спине, подталкивая своего капитана-скромника к стойке за которой - как на троне - королева юношеских грез, колдунья... И, что там еще из эпитетов поцветастее? Все равно все они - мимо и не один не достоин ее... А она смотрит так - словно перед ней не скромный школьник, пускай и почти выпускник, а, по-меньшей мере, наследный Принц Уэльский или, вернее, судя по какому-то голодному блеску - воздушное пирожное с заварным кремом и кокетливой вишенкой на вершине белоснежного облака. Хотя это - девчачье сравнение. Но кинув случайный взгляд на хозяина заведения Джон ощущает себя толстым ломтем ветчины на добротном куске хлеба обильно смазанном густым и терпким сливочным маслом. Под ним - не натертый до блеска пол, а лист свежего хрустящего салата, сверху - не слегка влажная от соприкосновения с распаренным после душа телом рубашка - парочка ломтиков маринованного огурчика и тоненькое колесико сладкого грунтового помидора вместо привычной куртки. Но стоит сморгнуть - Джим уже ушел в подсобку, а Китти улыбается чуть ли не с сестринской заботой. Показалось. Только колени предательски трясутся и перед глазами - не миссис Райли, а старшая сестра, покорно подставляющая шею. И так хочется осенить себя крестным знамением и прошептать имя Сущего. И увидеть как сползет маска безупречной хозяйки, как вздернется верхняя губа и аккуратные трешки, лишь самую малость выдающиеся из общего зубного ряда, начнут выдвигаться, приобретая устрашающий размер и стилетообразную форму прямо на глазах. Кажется он отшатнулся, случайно сбив чью-то кружку со стола и та, брызнув фейерверком осколков, изрыгнула в последний момент все свои пенно-бренные остатки прямо на вчера постиранные кроссовки Джона. Пара крепких словечек со стороны сидящих - лучший холодный душ на свете. Еще раз сморгнуть и плюнув на все - на свист и улюлюканье парней, на напряженный смех Китти, на то что он последний дурак и меньше надо книжек читать на ночь - прочь, на воздух и только там, за пределами освещенного круга, согнувшись пополам и уперев руки в колени, мотая головой из стороны в сторону как загнанная лошадь, пытаться понять - что же это было? Что такого он съел или выпил на обед что мерещиться такая дрянь? И как теперь смотреть в глаза парней?       Постепенно успокоившись Джон решил вернуться назад - попросить прощения у Китти за свое дурацкое бегство и хоть как-то реабилитироваться в глазах школьных приятелей. Ему казалось что он отсутствовал максимум пять-десять минут, но улицы вдруг оказались пугающе безмолвными, словно кто-то бросил в щели старых домов сонного порошка, и вздохнув его невесомые крупицы хозяева жилищ заснули там, где застало их дурман-облако. Фонари, еще недавно бывшие педантичными безотказными проводниками света, легко справлявшимися со своими обязанностями, теперь едва-едва разгоняли невесть откуда пришедший туман и казались размытыми пятнами в окружившем Уотсона безумии. Ужасно хотелось повернутся к видневшемуся невдалеке кафе спиной и позорно сверкая светлыми подошвами рвануть под защиту родных стен отчего крова. Только все это было напрасно. От судьбы - не убежишь. Он точно знал. Как откуда-то знал, что губы у Китти - бархатистые и податливые, с легкой горчинкой и ароматом малины. И все что надо чтобы развеять морок - обойти кафе со стороны двора и там, у черного выхода, осторожно обнять самое желанное, в данную минуту, существо на земле. И услышать ответный стон, когда руки скользнут по шелку блузки и тонкие пальчики заберутся в густые светлые пряди, нарушая их тщательный порядок, сдаваясь и заставляя капитулировать. Сладко. Мучительно сладко и невообразимо долго.       Все так и было - малиновый привкус и невесомый муслин юбки, сминаемый небольшими ладонями, сбивчивый шепот признаний, прямо в обманчиво-доверчиво приоткрытые навстречу губы и почти ушедшее тревожное предчувствие, растворяющееся в закручивающемся внизу живота вожделении, как рафинад - в стакане крепкого чая. Только слишком приторной и не натурально сладкой была чужая податливость... И почти удалось поймать в фокус движение за спиной - как тогда, у моста... Джон попытался вырваться из неожиданно сильной хватки мистера Райли, возникшего, словно из ниоткуда и сейчас одной рукой обхватившего поперек груди, а другой - прижимавшего позорно вздыбленный пах, в то время как его законная, для данного места, половинка, деловито плеснув из неведомо откуда вытащенной бутылочки прямо на подол кофточки и с легкостью оторвав приличный лоскут прижала мокрую тряпку ко рту и носу жертвы, запоздало сообразившей что можно было бы и крикнуть. Хотя - кто бы ему помог? Меж тем Джим, слегка прикусив губами мочку Уотсона, благо практически одинаковый рост позволял сделать это без проблем, насмешливо-издевательски растягивая звуки, не проговорил - пропел: - Не пожелай жены ближнего твоего, ни раба, ни рабы его, ни скота его, ничего из того, что есть у него. Десятая заповедь, если ты Веришь. А даже если нет, есть еще шестая. Что же ты, Джонни-бой? От нехватки кислорода отчаянно кружилась голова, но проклятое возбуждение никак не желало проходить, напротив, зажатый между двумя приятно-прохладными телами юноша, изнемогая от бурлившей в сосудах лавы ощущений, непроизвольно откинув голову на плечо Джеймса с каким-то запоздалым удивлением чувствовал как вместе с первым, судорожным, вынужденным вдохом в легкие вползает странное равнодушие к своей собственной судьбе и все что хочется - это чтобы переплетенные внизу его живота пальцы не останавливались ни на секунду, а собственное тело, сотрясаемое спазмами первого взрослого, настоящего удовольствия, не потеряло связь с действительностью раньше времени и позволило насладиться оргазмом до конца. Что-то подсказывало, что следующий раз может выпасть ох как не скоро.       Все дальнейшее - через кажется и не могу. Кажется, что его не раздевали, а одежда попросту испарилась сама: пальцы двигались нечеловечески быстро и удивительно слажено, словно их хозяева играли тщательно отрепетированную мелодию в четыре руки. Что-нибудь из Чайковского. Вальс из "Спящей красавицы" очень даже подходил. Раз-два-три, раз-два-три - и рубашка в любимую, "гречишную" клетку, летит к мусорным бачкам. Раз-два-три, раз-два-три - и брюки, а следом и влажное после пережитого белье отправляется туда же. Раз-два три, раз-два-три - Джим наступает на задники кроссовок, а Китти, чудом не отдавив пальцы - на носки и легко, словно Джон плюшевый, невесомый персонаж, подхватив подмышки выдергивают из обуви и все что остается на Уотсоне - белые носки. Нелепо смотрящиеся на абсолютно голом человеке. Невыносимо пошло и пугающе безнадежно. Как флаг к полной капитуляции. Только кто ж обматывает флагом ноги? Если бы Джон мог посмотреть на себя со стороны - наверняка бы скривился от общего диссонанса. Но он не может. Тело словно чужое. Его крутят и верят как хотят, а все что остается юноше - это хлопать ресницами пытаясь хотя бы так бороться с сонной одуряющей тяжестью, поселившейся на их кончиках. И даже ожидаемая свежесть вечернего воздуха не бодрит, а еще плотнее укутывает в дремоту и усталую отстраненность от происходящего. Будто он - и не он вовсе. Его передают из рук в руки, заворачивая в невесть откуда появившееся теплое, стеганное ватное одеяло с головой. Джон мог бы попытаться вдохнуть последний раз и крикнуть, пока плотная, пахнущая сушеной мятой и иван-чаем ткань не лишит его этой человеческой необходимостью навсегда, но он не может. Кажется весь кислород их городка раздали жителям окрестных домов, торопливо и жадно принимающих порцию за порцией за закрытыми ставнями своих спален, а на долю Уотсона не осталось даже парочки жалких атомов. Он должен задохнуться, умереть от его нехватки - и не может. Кажется Джим что-то говорит о том что надо подогнать их автомобиль, маленький смешной Leyland Sherpa на котором супруги Райли не так давно прибыли в их сонное захолустье и Джон на некоторое время остается на попечении Китти, которая бережно удерживает юношу на весу, абсолютно не тяготясь ста двадцатью фунтами живой, инстинктивно подрагивающей массы. Кажется вот он - последний шанс. Он мог бы сейчас попытаться справиться со "слабой" женщиной, пока они одни, но не зря кто-то несоизмеримо более мудрый, чем Уотсон, сказал: "История не терпит сослагательного наклонения" и эти проклятые "бы" не отражают даже сотой доли происходящего и ощущаемого: смертельной опасности ("Не дергайся, Джонни, иначе твои родители могут пострадать"), стальных мускулов и абсолютной, не абстрактной, разлитой по венам и прошившей все ткани насквозь, предрешенности. Так должно было произойти. Еще тогда. Перед мостом. Когда губы шептали: "Не смотри". Он и не смотрит. На что теперь смотреть? На город, выталкивающий, выдавливающий его из себя? На охотников, так легко сделавших свое дело? На самого себя?       Джон думал что прикрыл глаза лишь на секунду, а в следующий миг, распахнув, решил что ослеп - настолько непроницаемой была окружившая его темнота. Врожденные инстинкты сработали быстрее все еще одурманенного сознания - руки попытались ощупать собственное лицо. Заранее провальная попытка, если твои запястья прикручены к чему-то прохладному и липнущему к коже. Паника наконец-то заявила свои права на тот комок сжавшихся от напряжения нервов, который остался от некогда одно из самых рассудительных и уравновешенных учеников их школы, и попыталась взять под контроль всего Джона - от кончиков пальцев ног, до судорожно сжатых челюстей и, наверное, нет, уже точно наверняка ей бы удалось это, если бы макушки не коснулись такие знакомо-незнакомые пальцы осторожно перебирая прядку за прядкой и... - Шшшш... Дыши, Джон. Все в порядке, просто дыши. Это всего лишь повязка, ничего более... Это для твоего же блага. Вот так... Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Молодец. И уже совсем другим тоном, холодным и угрожающим: - Вы трогали его? Интонации совсем не вяжутся с ласковыми движениями, но Джон, на всякий случай, снова на миг задерживает дыхание, желая услышать ответ. - Что Вы, мистер ... эээ... Сэр. - это Китти. Джим только хмыкает, но ничего не говорит, только напряжение да скрытое любопытство в его взгляде жгут обнаженную кожу. - Хорошо. - голос немного смягчается. - Очень хорошо. Значит наша договоренность остается в силе. - Где? - кажущееся безразличие в голосе мистера Райли, если Джеймса на самом деле зовут именно так, липкими нитями застывает в воздухе, тянется к ступням, до сих пор одетыми в белые носки. - Белстаф.       Стук двери и все что остается - собственное осторожное дыхание и по-отечески нежные пальцы в его волосах. Задумчиво массирующие голову. Шершавыми подушечками царапающие виски. Отвлекающие. От ремней, впивающиеся в тело. От холода метала под спиной, жгущего ягодицы, кусающего голени и бедра. - Ты наверное хочешь знать - почему? Почему именно ты? Я объясню. Но не сейчас. Это долгий разговор, а с вашей семьей нельзя торопиться. Поэтому - чуть позже. Когда вы встретитесь и узнаете друг друга. Да, именно тогда. Мы познакомимся на совершеннолетие. И я отвечу на все твои вопросы, обещаю. Но сначала будет больно. Очень. И каждый раз когда ты позволишь похоти взять верх - боль будет возвращаться. Береги себя Джон Хэмиш Уотсон. Не позволяй сиюминутному перечеркнуть главное. И, если сможешь, прости меня... С этими словами хозяин волшебных пальцев и гипнотизирующего голоса нагнулся и прижался губами ко лбу Джона. Это был странный поцелуй. Обжигающе-горячий и мертвенно-холодный одновременно. Легкий - как прикосновение крыла бабочки и тяжелый -как мраморная могильная плита. Страстный - до ломоты в паху и целомудренный - до свечного воска на пальцах. И за всеми этими ощущениями Джон практически пропустил слова. Произносимые едва слышным шепотом на неизвестном Уотсону языке. Но они поползли по рукам, по груди, тысячью острых игл протыкая плоть, прошивая насквозь, так что казалось - на теле нет и никогда больше не будет ни одного живого места, ни одного квадратного сантиметра кожи, на котором бы не отпечаталось заклинание. А потом боль, цепляясь за аксоны и дендриты наконец достигла сознания и ... Нет, он не закричал, потому что никакой крик не помог бы пережить эту мгновенную вспышку. Только сердце замерло раздумывая - идти ли дальше? Стоит ли оно того? - Прости, прости, прости меня... - и капли на лоб, на щеки, на губы. Не осознавая что делает Джон автоматически слизнул их. Бездумно перекатил на языке. Солено. Горько. Хорошо. Глаза под повязкой закрылись сами собой - смысл скрести ресницами ткань, если все равно ни черта не видно? И весь мир, наконец-то, стал с угольное ушко, в которое не пролезть ни мучениям, ни боли, ни страху. И собственное тело - не более кварка, а может и меньше.       Сколько продолжалось блаженное забытье - неизвестно. Но закончилось оно так же неожиданно как и началось. Просто в какой-то момент Джон понял что лежит в кровати, закутанный в одеяло и уткнувшийся носом в тощую, казенную подушку. Автоматически втянул запах исходящий от наволочки и позволил напряженным мышцам немного расслабиться. Не больница. Уже хорошо. Осторожно приоткрыл глаза - темнота вокруг него была вполне обычной, понятной. Темнотой замкнутого помещения, с плотными шторами и ночными шорохами за окном. И с ощущением чужого присутствия. Не опасного, нет. Просто кто-то дышал размеренно на другом конце комнаты, во всю придаваясь радости спокойного, заслуженного отдыха. Уотсон резко сел и, тут же, словно тот кто лежал напротив только и ждал этого сигнала - тусклый свет ночника и обеспокоенный голос, еще хриплый ото сна. - Опять кошмары? Говорил же - не пей эту бурду. Только деньги зря потратили... Джон автоматически глянул вниз - ступни и щиколотки вызывающе белели тщательно отстиранным хлопком. Потом поднял глаза на своего соседа - пухлощекий парень сомнамбулический водил рукой по тумбочке пытаясь нашарить очки. В голове еще звучал чужой голос, но окружающий мир постепенно вставал на свое положенное, законное место. - Майк? - Ну, Слава Богу! Помнишь! - парень плюнув на попытки найти очки откинулся на стену,натягивая одеяло на плечи. - А то я уже думал что придется снова тебе как мы познакомились и тут оказались рассказывать. - Часто? - Что? - Часто рассказывать приходится? Тот, кого Джон бездумно назвал "Майком" напрягся, прищуриваясь и внимательно рассматривая Уотсона, словно тот мог в любой момент отколоть смертельно опасный номер, но видимо нашел поведение Джона успокаивающим и не вызывающем опасений, потому что снова расслабленно откинулся назад, закинул руку за голову, зачем-то сунул нос себе под мышку, скривился , почесал живот... - Да почти каждую ночь... - Тогда... можешь рассказать еще раз? - Ну, если не надоело... Слушай. Ты - Джон Хэмиш Уотсон...