Game of hearts

— Я жду здесь старого друга, Сэмвелл, — сказал будущему главному мейстеру Семи королевств тот, кто уже не был Брандоном Старком. — Мы не виделись очень давно. Тарли кивнул, унося за пазухой тяжелую ношу. До того, как тьма накроет замок непроглядным крылом, найти лучшего друга и рассказать — он не тот, кем считал себя долгие годы. Он не тот, кем растил его лорд-/не/отец. Не Джон Сноу, не бастард великого Старка. Эйгон — наследник Рейгара и Железного трона. Бран остался один во дворе после того, как люди королевы разбрелись по покоям, лошадям задали овса, а солдат развели по казармам. Цареубийца уже давно произнес покаянную речь перед мальчишкой, которого так давно покалечил, и ушел, сопровождаемый стражей. А Бран все сидел и смотрел на восток. Туда, где солнце всходит обычно. Туда, откуда придет старый друг. Бран ждал. И Жойен пришел в час, когда мелкий снег крупой посыпался с неба, засыпая голову, плечи и колени недвижимого Старка. Он не прошел через ворота, которые караульные подняли сразу после заката. Появился из небольшого проема между конюшней и псарней. Ступал по скрипучему снегу, пряча руки в карманы мехового плаща. Свет факелов бросал рыжие рваные блики на почти восковое лицо. В глазах его — зелень Долгого лета и мягкие мхи Перешейка. — Здравствуй, Бран. — Здравствуй, друг мой. — А друг ли? У него голос немного другой. Чуть ниже и с хрипотцой, от которой мурашки непременно покрыли бы спину, если бы оба они до сих пор оставались людьми. Если бы были — простые мальчишки. Как во время их долгого странствия на Север, за Стену в поисках Детей леса, чардрева и пещеры под ним, трехглазого ворона, который был причиной и целью. — Мы изменились немного с... тех пор... не находишь? С того дня, когда вихты его рвали на части. Когда умирал, не издав даже звука. Когда всем стало понятно — он знал. Он видел зеленые сны очень часто. Он чувствовал смерть и шагал ей навстречу. Тот ужас... беспомощность... боль... — последнее, что успело пережить это тело. Последнее, что впитал Брандон Старк перед тем, как стать Вороном и отказаться от чувств. Вот только... он помнит. Где-то там, глубоко, еще помнит. — Знаешь, а ты повзрослел. Вытянулся, и волосы стали короче. Из Мирты, конечно, никудышный цирюльник, но я любил твои кудри. Они щекотали ладони, когда Жойен пропускал пряди сквозь пальцы. Они лезли в нос и глаза, когда зарывался лицом. Они ложились в руку удобно, когда сгребал их в ладонь и тянул на себя... в те редкие минуты, когда Мира их оставляла вдвоем, уходя на охоту и прихватив великана с собой на подмогу. — А ты остался все тем же. Таким, как я помню. — Конечно, я умер. А ты продолжаешь расти. — Я не Бран, ты ведь знаешь, посланник Красного Бога. — Трехглазый ворон, я помню, я сам вел Брана к тебе и умер за то, чтобы все получилось. Не он, но и он... в том числе. Мой Брандон... я помню. — Не он, — равнодушно кивнет, соглашаясь, — ... как и ты — уже не Жойен. — Что же... — он передернет плечами, стряхивая с них насыпавшийся горками снег. — Даже если и так... я здесь не за этим. Жойен... он хотел бы с ним говорить... с Браном, когда мы закончим. — Посмотрим. Говори, зачем ты пришел? — Армия ночи уже на подходе. Осталось восемь часов. Может семь. — Я знаю. Видел, потому что вороны... — Он идет за тобой и будет искать тебя в Богороще. Не в крипте. Туда не ходи, потому что крипта — капкан, стоит ему просто поднять свои руки... Ты должен ждать Короля мертвых у подножья чардрева. Слуги Р'Глора помогут тебе. Возьми с собой верных людей. — Они все погибнут. — И пусть. Ты важнее. — Ты — не Жойен. — А ты удивлен? Вроде бы мы это уже обсудили... Разговор льется ленивой, неспешной рекой. Короткие, безэмоциональные фразы. Инструкции и пояснения. Все четко и только по делу. Все для одной цели — спасти того, кто позже сядет на трон Семи королевств, чтобы править народами непредвзято и мудро. Без оглядки на богатство и семьи, честь, чувства, любовь, жажду власти. Зачем все это тому, кто изнутри — пустой, как пересохший колодец. Они говорят дольше часа, пошел уж второй... Но вот меняется что-то. Как плотные сизые тучи расходятся в стороны на плачущем небе, чтобы пропустить немножечко солнца. Как напоминание о жизни, о лете. Как подсказку на то, что будет все хорошо. Наверное, все-таки будет. Пальцы от холода крючит, но Жойен падает на колени у неподвижной коляски. Он стряхивает торопливо снег с воротника и черных волос, касается скул длинными пальцами. Трепетно, как будто боится или даже не верит. — Бран... правда ты? — Ненадолго... им надо спешить, ходоки... — Не хочу ничего про них слышать... Он тянется и целует, закрывая глаза. Касание робкое, как будто впервые. Как предчувствие, как соприкосновение душ. Как прощание, которого эти двое не знали. Им не дозволили даже этого, у них отняли все. — Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я тогда не сказал. Я люблю тебя. Не уходи, не бросай меня, Жойен. — Тише, Бран. Ну что ты.... тише, я здесь. Я всегда где-то рядом, ты знаешь. Когда все закончится, мы уедем. Ты и я — далеко-далеко, за край Узкого моря, через весь Эссос на запад. В неизвестные земли... — Но мы оба мертвы... Горячее льется на холодные руки. Жгучие капли, как воск, что попадает на кожу и корочкой застывает. Слезы из глаз того, кто видит сквозь пространство и время. — Мертвы, а потому сможем делать все, что угодно. Ведь ничего не зависит от нас. Когда тебя Трехглазый ворон отпустит, когда я сыграю до конца свою роль. — Мы будем свободны? — Как птицы. Ты сможешь ходить и даже летать. Две фигуры в плотном снегу в тихом, пустом дворе Винтерфелла. Говорят что-то тихо друг другу, то один принимается плакать, и второй его руки целует, то тянется, к нему, как к теплу, как к свече и целует трепетно, почти обмирая. Соприкасаются лбами и долго-долго молчат. Быть может, думают вместе. Дозорные на стенах трубят. Долгих страшных три раза. — Они здесь. Мне пора уходить, а тебе — идти в богорощу. — Я люблю тебя... я... Но поздно... вокруг пустота, и редкие пролетают снежинки. Холод со всех сторон подступает. Они идут... ходоки. И Ворон возвращается в тело, которое ненадолго оставил. — Спасибо. Скажи, мне. Жойен не врал? — Вы встретитесь, я тебе обещаю. Если... когда победим... до конца. Бран отступает вглубь, растворяясь в безграничном сознании. Не человека, не Бога — кого-то еще. У кого нет лица, нет имени, чувств, и нет мыслей. Бран сейчас далеко-далеко. Там, где растут огромные цветы, живут львоящеры и в изобилии водятся змеи. Там по петляющим речушкам дрейфуют-плывут острова. На них соломенные хижины, в которых живет совершенно особый народ, не похожий на других северян. Бран собирает в корзину клюкву с болотной кочки... Поднимет глаза и улыбнется — в ярких лучах клонящегося к закату солнца к нему идет парень. Худой и высокий. От яркого света слезятся глаза. Бран знает его и эту улыбку. Бран помнит вкус его губ так хорошо... Бран поднимается с места и шагает навстречу. Жойен раскрывает объятия. Ждет. Он улыбается. Где-то вдали крики и залпы орудий, рев каких-то страшных зверей и шарканье тысяч ног. Где-то не здесь. Может быть, в другом измерении, о котором Брандон часто видит странные сны. — Я не успел ответить, что люблю тебя тоже. — Знаю, Жойен. Всегда это знал. Поцелуй с привкусом клюквы. И красные губы. Надо домой поспешить. Мира будет ворчать.