Game of hearts

Он приезжает, когда в Ирландии подходит к концу затянувшееся для этих широт, очень жаркое лето. Щуплый белобрысый мальчишка с хмурой сестрой в короткой кожанке и мощных ботинках на рифленой подошве. Их встречает управляющий Старков, учтиво раскланиваясь. Конечно, ведь прибывшие — дети Хоулена Рида, лучшего друга Эддарда Старка. Мистер Лювин что-то тихо толкует, уводя гостей за собой по двору. Мальчишка, тонкий, как веточка ивы, вдруг вскидывает глаза. Чуть изгибает губы улыбкой, кивает, прикасаясь двумя пальцами к лбу. Бран, спохватившись, отступает в тень и прохладу заброшенной башни, из окон-бойниц которой он наблюдал. Конечно же, поздно, его уже засекли. И кто? Какой-то там лягушатник... Отец за такие слова, даже мысли, отвесил бы подзатыльник. Бран хихикает тихо в ладонь. Ну, а что? Риды ведь долго во Франции жили и наверняка съели их стоунов пятьсот, может, больше. Спускается с башни аккуратно по задней стене, которая не просматривается из окон поместья и со двора. Не спешит, нащупывая подошвой каждую ямку, выбоину, выступ. Одно неверное движение — и полетит прямо вниз, спиной на вросшие в землю острые скалы, оставшиеся здесь с тех времен, когда ледник медленно отступал, уползая глубже на север, освобождая людям пространство. "Глаза у него зеленые", — вдруг думает он. Будто мох, что растет на деревьях и сплошь устилает поляну в той роще, куда отец уходит от них, чтобы подумать о чем-то особенно важном. Мать говорит — обращается к Старым богам. Возможно, речь про Одина и весь его пантеон, которым поклонялись викинги — предки Старков. Тихий со смешинкой голос раздается у него за спиной в тот момент, когда ноги касаются твердой земли: — Все еще ловко получается, Брандон. Он это имя не любит после того, как Арья-колючка подросла и научилась обзываться обидно. Ну, разве его в том вина, что не хочется учиться верховой езде и меткой стрельбе, владению холодным оружием? Что он — не такой, как его старшие братья. — Ты еще кто? — он знает ответ, но ведь безымянный лягушатник не в курсе. — Меня зовут Жойен. Мы с Мирой, сестрой, проделали долгий путь, чтобы увидеть тебя, Брандон. — Пожалуйста... называй меня Бран, — он морщится, будто ноют сразу все зубы. А этот белобрысый... Жойен зачем-то улыбается и кивает: — Как скажешь. Я знал, что полная форма имени тебя раздражает, но Мира настояла... Сказала, следует проявить уважение. Ему сколько лет? Ну, от силы шестнадцать... Бран разглядывает его, не таясь, машинально поправляет сползающие с носа очки. Вот ведь странный. Говорит, как какой-то старик лет сорока. Вот... например, как Джоди-зануда — начальник службы охраны отца. — Чтобы увидеть? Как какого-то циркового уродца? — Бран за секунду вскипает. Он уже как вулкан. Еще секунду — рванет, не оставляя камня на камне. — Не так. Чтобы узнать... Не сердись — тепло от руки на плече проникает сквозь одежду под кожу. И помогает как-то унять ярость, что вспыхнула в доли секунды. — Ты видишь странные сны всю свою жизнь, которым не можешь найти объяснения. Ты словно пытаешься что-то вспомнить, понять. Вот только оно не дается тебе, ускользает. Бран не моргает, не в силах взгляд от него отвести. Густой зеленый и черная точка зрачка, что все больше и больше. И больше. Быть может, это гипноз? Но то, что Жойен сказал. Все эти страшные сны про полчища мертвых и про драконов. Скелеты, лезущие из-под снегов. И огромное белое древо на самом обрыве в лучах кровавых заката. И кровь. Всюду кровь на снегу. Он пересмотрел всю библиотеку отца, прошерстил интернет. Таких деревьев не было никогда в истории их планеты. Как и лета, что длилось бы годы и годы. Как волков, размером с коня. Как людей, что могли бы подчинять таких своей воле. — Ты помнишь? — с надломом, что вдруг моментально изменяет лицо, а еще такой теплой и щемящей надеждой. Ладонь на щеке. — Пожалуйста, скажи. Бран, ты меня помнишь? Закутанный в шкуры мальчишка и травные глаза. Его сестра, вооруженная луком. Стена изо льда. Великан, что уносил на спине прочь принца-калеку. Принца, что с малого детства, буквально с пеленок излазил все стены и башни в округе. Который ничего не боялся и сломался до смешного легко. На части, как сгоревшая спичка. — Т...ты помнишь? Закутанный в шкуры мальчишка и травные глаза. Прохладные губы с привкусом терпких кореньев. И руки, что утирали мокрые дорожки со щек беспомощного, лишившегося дома и родителей принца. Губы, покрывшиеся инеем там, далеко за Стеной. Губы, шепнувшие обещание перед смертью. — Все это не было сном? Жойен кивает, а руки Брана, что прежде стискивались в кулаки и дрожали от желания хорошенечко двинуть в челюсть. Руки Брана снова дрожат, когда пальцы сплетаются с пальцами, когда Жойен выдыхает ему в самые губы: — Не сны. Это память. — И новая жизнь? Какое-то перерождение? Как в книгах. — Я не уверен, — Жойен тряхнет головой, а Брандон потянется, чтобы коснуться волос, пропустить их, как прежде, сквозь пальцы. Они теплые здесь, они словно шелк. Щекочут ладонь. Глаза от щекотки слезятся. — Может быть, это еще один шанс? — Но... э т о т мир как будто в порядке. Нет ходоков или чего-то такого. Нет гражданской войны. — Не для мира, глупый. Для нас. Жойен целует губами вкуса капучино, бананов, орешков кешью. Лопатки Брана царапает камень заброшенной башни. Лето радостно лает на чужой фургон во дворе. Ему вторят Лохматик и Серый ветер.